Странная жизнь Ивана Осокина

Петр Демьянович Успенский

  • 4 путь


    Петр Успенский

    Странная жизнь Ивана Осокина

       P. D. Ouspensky

       STRANGE LIFE OF IVAN OSOKIN

       Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

       В оформлении обложки использована репродукция картины Иеронима Босха

    От редакции

       Если бы вам предложили прожить жизнь заново, как бы вы использовали эту возможность? Герой повести Успенского Иван Осокин с помощью волшебника возвращается на двенадцать лет назад, в школьные годы. Он надеется изменить свою судьбу и избежать тех ошибок, которые привели его в конечном итоге к мысли о самоубийстве. Но, попав в годы своей ранней юности, Осокин шаг за шагом проходит все тот же путь, что и в первой жизни. Есть ли выход из этого замкнутого круга? Волшебник, к которому вторично попадает герой, отвечает утвердительно.

       Перед вами книга Петра Демьяновича Успенского «Странная жизнь Ивана Осокина». Это единственное художественное произведение автора. Под названием «Кинемодрама» оно впервые было напечатано в России в 1915 году, когда Успенскому исполнилось тридцать семь лет. И вновь он обращается к повести в конце жизни, переписывает по-английски и дает настоящее название. В 1947 году «Странная жизнь Ивана Осокина» выходит в лондонском издательстве.

       Вы познакомитесь с русским вариантом повести. Ее текст напечатан по изданию 1917 года, озаглавленному «Кинемодрама (не для кинематографа). Оккультная повесть из цикла идей „Вечного возвращения“». В приложении помещены две последние главы из английского издания (в русском варианте соответствуют последней главе и заключению), подвергшиеся значительной переработке и отразившие эволюцию в мировоззрении автора.

       Для того чтобы понять, что заставило Успенского изменить последние главы, необходимо проследить основные этапы в развитии его взглядов.

       Успенский родился в Москве в 1878 году. Он получил математическое образование, позже изучал биологию и психологию. Довольно рано начал печататься в журналах. С 1907 года Успенский подробно изучает теософскую и оккультную литературу – труды Елены Блаватской, Анни Безант. Он открывает для себя, что существующий мир является лишь частью общей системы, недоступной для восприятия обычного человека. Он погружается в необычные эксперименты, которые «выводят его далеко за пределы познаваемого и возможного»[1]. Успенский понимает, что человеку могут открыться иные возможности, которые помогут ему выйти из-под множества влияний законов внешнего мира и приобрести большую свободу в выборе своей судьбы.

       В этот период и появляется его повесть «Странная жизнь Ивана Осокина», герой которой отчаянно желает повторить и таким образом исправить свою неудавшуюся жизнь. Ему предоставляется такая возможность, но, не понимая причин и общих законов, управляющих миром, он и второй раз повторяет все свои ошибки, приходя к тому же печальному результату – мысли о самоубийстве. «Что же делать?» – восклицает герой. Помогающий ему в превращениях волшебник говорит, что ответ есть, но оставляет Осокина самого искать его.

       Так и Успенский, отвечая на вопрос «Что же делать?», понимает, что должен быть какой-то метод, объясняющий мировые законы и позволяющий уменьшить их влияние на человека. «Одно мне очевидно, в одиночку я не смогу сделать ничего», – пишет Успенский[2]. Мысли его обращаются к древним школам. Он отправляется в путешествие по Западной Европе, затем по Востоку. Но несмотря на обилие информации, полученной в путешествии, ответ на вопрос о методе, на вопрос «Что же делать?» так и не найден.

       Весной 1915 года происходит внешне случайная встреча Успенского с Георгием Ивановичем Гурджиевым, которая определит направление всех дальнейших его исканий. Гурджиев дает ему знания о законах мира, частью которого является человек, и практические методы развития способностей человека, которые обеспечивают его осознанную связь с этим миром.

       Гурджиев строил свое учение по принципу восточных школ, где очень важно беспрекословное подчинение ученика Учителю до тех пор, пока ученик не приобретает способностей, позволяющих ему развиваться самостоятельно. Гурджиев сохранил и само название – Школа, по аналогии с обычной школой, главная цель которой – обучение. Но в отличие от восточных школ у Гурджиева человек мог работать и в «миру», не уходя от обычной жизни.

       Работа под руководством Гурджиева над овладением системой продолжалась до 1918 года. С лета 1918 года Успенский, по его словам, начинает чувствовать, что или он перестает понимать Гурджиева, или взгляды Гурджиева изменились. Он продолжает встречаться с Учителем, но старается избегать продолжительной совместной работы.

       В 1924 году Успенский отходит от Гурджиева, объясняя это тем, что начинает отделять личность Гурджиева от его системы, в идеях которой он не усомнился ни на минуту. С этого момента и до конца жизни Успенский работает самостоятельно: читает лекции, ведет группы учеников.

       В 1947 году, в последний год жизни, он вновь обращается к своей давно опубликованной повести, изменяя последние главы. Ему кажется, что теперь ответ на мучивший его вопрос найден: человек сам не в состоянии изменить ничего. Желая приобрести большую свободу выбора, он должен найти Учителя, которому не побоится вручить свою жизнь.

    Часть I

    Иван Осокин

    Глава 1

    Прощание

       Вокзал. Группа знакомых провожает Зинаиду Крутицкую и ее мать в Крым. Среди других провожающих – Иван Осокин, молодой человек лет двадцати пяти.

       Осокин, видимо, волнуется, хотя старается не показывать этого. Зинаида разговаривает с братом, офицером, и с двумя барышнями, потом она поворачивается к Осокину; отходит с ним в сторону:

       – Мне будет очень недоставать вас, – немножко капризно говорит она. – Я жалею, что вы не можете ехать с нами. Хотя мне кажется, вы не особенно хотите, иначе бы поехали. То, что вы остаетесь, очень мало похоже на все наши разговоры.

       Иван Осокин волнуется все больше и, стараясь сдерживаться, с трудом говорит:

       – Я не могу сейчас, но я приеду. Даю вам слово. Вы себе не можете представить, как мне трудно оставаться здесь.

       – И не могу представить, и не верю. Когда человек чего-нибудь так хочет, как вы говорите, он делает. Я уверена, что у вас роман здесь, сознайтесь. С какой-нибудь из ваших учениц. Правда?

       Она смеется.

       Слова Зинаиды и ее тон болезненно задевают Осокина. Он хочет что-то сказать, но останавливается, потом говорит:

       – Вы знаете, что это неправда, вы знаете, что я весь ваш.

       – Откуда мне знать, – делая удивленный вид, говорит Зинаида, – у вас всегда какие-то дела. Вы всегда отказываетесь быть с нами. Никогда у вас нет времени для меня. И теперь мне бы так хотелось, чтобы вы поехали. Подумайте, как весело было бы ехать.

       Она бросает шутливый взгляд на Осокина.

       – Там, в Крыму, мы бы ездили верхом, купались, вы читали бы мне ваши стихи. А теперь мне будет скучно.

       Она хмурится и отворачивается.

       Осокин хочет что-то сказать, но не находит что и кусает губы.

       – Я приеду, – говорит он.

       – Приезжайте, – равнодушно отвечает Зинаида. – А все-таки что-то уже потеряно. Мне будет скучно ехать одной.

       Она делает гримасу.

       Осокин снова хочет что-то сказать.

       – Я понимаю только настоящее, – живо говорит она. – Что мне от того, что будет когда-то? Вы этого не понимаете, вы можете жить будущим, а я – нет, не могу.

       – Я все понимаю, и мне очень тяжело, но я ничего не могу сделать, – говорит Осокин. – А вы помните мою просьбу?

       – Хорошо, я вам напишу. Только я не люблю писать писем. Много не ждите, лучше приезжайте скорей. Я буду вас ждать месяц, два месяца… потом перестану ждать.

       Она смеется:

       – Ну, пойдемте, мама о чем-то беспокоится.

       Они подходят к группе у спального вагона.

       Осокин с офицером, братом Зинаиды, идут к выходу вокзала.

       – Что, Ваня, ты невеселый такой? – спрашивает тот. Осокину не хочется ни о чем говорить.

       – Нет, я ничего, – все же отвечает он. – Надоела очень Москва, хорошо бы тоже уехать куда-нибудь.

       Они выходят из дверей вокзала на площадь. Офицер останавливает извозчика, садится и уезжает.

       Осокин долго стоит и смотрит ему вслед.

       – Иногда мне кажется, что я что-то вспоминаю, – медленно говорит он про себя. – Иногда мне кажется, что я что-то забыл. Иногда кажется, что все было, когда-то раньше, прежде… Странно! – Потом он оглядывается кругом и словно пробуждается. – А она уехала. И я здесь один. Подумать только, что я мог бы теперь ехать с ней вместе. Но ведь это все, что я желал бы сейчас! Дорога на юг, к солнцу, и быть с ней два дня – и утром, и вечером! Потом каждый день видеть ее… И море и горы… Вместо этого я остаюсь здесь. И она даже не понимает, почему я не еду. Да если бы и понимала, мне от этого было бы нисколечко не легче.

       Он оглядывается еще раз на вокзал и, опустив голову, спускается с лестницы.

    Глава 2

    Три письма

       Через три месяца у Ивана Осокина. Большая комната, которая сдается «с мебелью». Довольно убогая обстановка. Железная кровать со старым одеялом, умывальник, комод, дешевый письменный стол; на стене портрет Байрона и несколько рапир, маски, другие принадлежности фехтования. Иван ходит по комнате из угла в угол, очень расстроенный, с отвращением отшвыривает от себя попавшийся по дороге стул. Подходит к столу, вынимает из ящика три письма в узких длинных конвертах. Прочитывает письма одно за другим и кладет их обратно.

       Первое письмо: «Благодарю за письма и стихи, они прелестны. Только я хотела бы знать, к кому они относятся. Не ко мне, в этом я уверена, иначе вы были бы здесь».

       Второе письмо: «Вы еще помните меня! Право, мне часто кажется, что вы пишете по привычке или по какой-то обязанности, которую вы себе создали».

       Третье письмо: «Я все помню, что я говорила. Два месяца подходят к концу. Не старайтесь оправдываться и объяснять. Что у вас нет денег, это я знаю. Но я их не просила. Здесь живут люди гораздо беднее вас».

       Осокин ходит по комнате и опять останавливается у стола, говорит вслух:

       – И больше она не пишет. Последнее письмо – месяц тому назад. А я пишу ей каждый день.

       В дверь стучат. Входит приятель Осокина, молодой доктор Ступицын, здоровается и в пальто садится у стола.

       – Что такое с тобой? У тебя ужасно скверный вид.

       Подбегает к Осокину, шутя щупает ему пульс. Осокин, смеясь, отмахивается от него, но потом по лицу его пробегает тень.

       – Скверно, Володя, – говорит он. – Не могу это ясно выразить тебе, но чувствую, что я отбился от жизни. Вы все куда-то идете, а я остаюсь. Выходит так, что я хотел строить жизнь по-своему, а только изломал ее. Кто я теперь? Учитель фехтования и поэт, который пишет три стихотворения в год. Вы все идете обыкновенными путями, но перед вами жизнь и будущее. Я все время хотел лезть через заборы, и в результате и у меня, и передо мной ничего нет. Ах, если бы я мог начать сначала! Теперь я знаю, как бы все сделал! Я не стал бы так бунтовать против жизни и швырять ей назад все, что она давала. Я знаю теперь, что нужно сначала подчиниться жизни, чтобы потом победить ее. У меня было столько возможностей, и столько раз все повертывалось в мою пользу. Но теперь больше ничего нет!

       – Ты преувеличиваешь, – говорит Ступицын. – Какая разница между тобой и нами? Всем приходится не особенно сладко. Что у тебя случилось: что-нибудь неприятное?

       – Ничего у меня не случилось, а только чувствую себя выброшенным из жизни.

       Опять стучат в дверь. Входит хозяин квартиры, отставной чиновник, и просит денег за комнату. Он немножко выпивши и очень любезен. Осокин уговаривает его подождать. Когда хозяин уходит, Осокин с гримасой отвращения машет рукой.

       – Вот из этой маленькой борьбы с маленькими неприятностями состоит вся жизнь, – говорит он. – А ты что делаешь сегодня вечером?

       – Я буду у Павловских в Сокольниках. Там будет обсуждаться проект кружка психологических исследований. Ты не пойдешь? Тебя, кажется, это интересует.

       – Да, очень. Но меня не приглашали. Видишь, Володя, я говорю тебе, что я отбился от стада. Там круг людей, связанных с университетом. Зачем я им? Я среди них чужой, и посторонний, и ненужный. И так везде. Мне совершенно чужды три четверти ваших интересов, три четверти ваших разговоров. И это все чувствуют. Из любезности меня иногда приглашают. Но с каждым днем я чувствую, как эта пропасть растет.

       Владимир Ступицин говорит что-то еще. Хлопает Осокина по плечу, берет у него свою книгу, за которой пришел, и уходит.

       Осокин тоже одевается и хочет идти, но подходит к столу и стоит, задумавшись, в пальто и шляпе.

       – Все было бы иначе, если бы я мог поехать, – говорит он. – И почему я в конце концов не поехал? Ведь доехать я мог бы. А там не все ли равно? Но как жить в Ялте без денег? Лошади, лодки… Все деньги и деньги. И нужно одеться. Не могу же я ехать туда в таком виде, как хожу здесь. Конечно, все это пустяки. Но если эти пустяки сложить вместе… А она не понимает этого, не понимает, что я не могу так жить там… И она думает другое, что я не хочу или что меня что-нибудь удерживает здесь. Неужели сегодня опять не будет письма?

    Глава 3

    Человек в синем пальто

       Иван Осокин идет на почту справляться, нет ли писем до востребования. Писем нет. Выходя из почтового отделения, он сталкивается с господином в синем пальто. Осокин останавливается и смотрит вслед.

       – Кто это такой? Где я его видел? Ужасно знакомое лицо, и даже это пальто я знаю. – Задумавшись, он идет дальше. На углу улицы он приостанавливается, пропуская проезжающую коляску, в которой сидят две дамы и мужчина. Осокин кланяется, но его не узнают, хотя, очевидно, видят.

       Осокин смеется и идет дальше. На извозчике едет офицер, брат Зинаиды Крутицкой. Увидав Осокина, офицер делает приветственный жест рукой, потом останавливает извозчика, соскакивает и идет к нему. Берет его за пуговицу и начинает что-то оживленно рассказывать ему.

       – Знаешь новость? Сестра выходит замуж за полковника Минского! Свадьба будет в Ялте, потом они хотят поехать в Константинополь и оттуда в Грецию. Я на днях еду в Крым. Кланяться от тебя?

       Осокин весело отвечает ему в тон, смеется и пожимает руку.

       – Кланяйся и передай мои поздравления.

       Крутицкий говорит еще что-то, смеется и уезжает.

       Осокин прощается с ним с веселым лицом. Но, когда тот отъезжает, его лицо меняется. Он идет, потом останавливается и стоит, смотря вдоль улицы и не обращая внимания на прохожих. Говорит сам с собой:

       – Значит, вот что. Ну, теперь все понятно. Что же я должен делать? Поехать туда и вызвать на дуэль Минского? Хорошо, что я не поехал туда. Очевидно, это уже было решено. И я нужен был только для развлечения. Нет, это гадость! И я не смею так думать. И это неправда. Это все произошло потому, что я не приехал. И, конечно, теперь я никуда не поеду и ничего не сделаю. Она так решила. Какое я имею право быть недовольным? И, наконец, что я могу ей предложить? Разве я мог бы поехать с ней в Грецию?

       Он идет дальше, потом останавливается, опять говорит сам с собой:

       – Но ведь мне же казалось, что она любит меня! Сколько мы говорили! Ни с кем я не мог говорить так, как с ней. И она такая необыкновенная! А Минский – обыкновеннейший из обыкновенных и читает «Новое время». Но не сегодня-завтра он – человек с положением. А меня даже не находят нужным узнавать ее же знакомые. Нет, я не могу, я должен или уехать куда-нибудь, или… Я не могу здесь оставаться.

    Глава 4

    Конец романа

       Вечер. Осокин у себя. Он пишет письмо Зинаиде Крутицкой, но листок за листком рвет и начинает новое. Временами он вскакивает и ходит по комнате. Потом опять пишет. Наконец бросает перо и в изнеможении откидывается на спинку стула.

       – Ничего я не могу написать. Я писал ей целые дни и целые ночи. Теперь во мне все оборвалось. Если все прежние письма ничего не сказали ей, это тоже ничего не скажет. Не могу больше.

       Он медленно встает, точно ничего не видя вокруг себя, достает из стола револьвер, патроны, заряжает револьвер, кладет его в карман. Надевает пальто, шляпу. Гасит лампу и уходит.

    Глава 5

    У волшебника

       Иван Осокин приходит к своему знакомому волшебнику.

       Это – добрый волшебник, и у него всегда есть хороший коньяк и сигары.

       Волшебник – сгорбленный старичок, ходит с палочкой. Очень острый и проницательный взгляд. Одет во все черное и в маленькой черной шапочке.

       Большая комната заставлена книжными шкафами и странными аппаратами – ретортами, колбами всевозможных форм и величин, скелетами редких животных. На столе песочные часы. На спинке кресла волшебника спит большой черный кот.

       Осокин с волшебником сидят у камина. Осокин сумрачен и смотрит в огонь. Когда он особенно глубоко задумывается, волшебник говорит:

       – Милый друг, этому теперь уже нельзя помочь.

       Осокин вздрагивает и смотрит на волшебника:

       – Откуда вы знаете, о чем я думал?

       – Я всегда знаю, что вы думаете.

       Осокин ломает пальцы.

       – Да, я знаю, что теперь помочь нельзя, – говорит он. – Но если бы только я мог вернуть несколько лет этого несчастного времени, которое уже не существует, вы же сами всегда говорите – вернуть все те возможности, которые мне давала жизнь и которые я бросал. Если бы я только мог…

       Старик берет с большого стола песочные часы, встряхивает их, переворачивает, смотрит, пока бежит песок, и говорит:

       – Все можно вернуть, все, – только и это не поможет.

       Осокин, плохо слушая его, весь поглощенный своими мыслями, говорит:

       – Если бы я только знал, если бы я только знал, к чему я приду? Но я так верил себе, верил в свои силы. Я хотел идти своим собственным путем, и я ничего не боялся и ни о чем не жалел. Я бросал все, чем дорожат люди, и ни разу не оглянулся назад. Но теперь я чувствую, что я отдал бы полжизни, чтобы вернуться назад и стать, как все.

       Он встает и ходит по комнате. Старик сидит и смотрит на него, слегка кивая головой и улыбаясь. В его взгляде – усмешка и ирония, но не злобная, а полная понимания, сочувствия и сожаления, точно он хочет, но не может помочь.

       – Я всегда надо всем смеялся, и мне даже нравилось, что я так ломал свою жизнь. Я чувствовал себя сильнее других. Меня ничто не могло сломать, ничто не могло заставить признать себя побежденным. Я и теперь не побежден. Только я больше не могу бороться. Я попал в какую-то трясину. Я не могу сделать ни одного движения. Вы понимаете меня. Я должен сидеть и смотреть, как меня засасывает.

       Старик сидит и смотрит на него.

       – Почему это так вышло? – спрашивает он.

       – Почему? Вы прекрасно знаете. Я очутился за бортом с того момента, как меня исключили из гимназии. Уже одно это изменило всю жизнь. Поэтому я теперь какой-то чужой для всего. Возьмите всех моих товарищей: кто кончает университет, кто кончил, кто еще студент. Но у них у всех определенная и твердая почва под ногами. Я жил в десять раз больше их, знаю, читал, видел в сто раз больше. И все-таки я такой человек, который нуждается в снисхождении. Я не понимаю их разговоров. Я – чужой. На прошлой неделе три глупые курсистки доказали мне, что мне нужно читать Маркса…

       – И это все? – спрашивает старик.

       – И все, и не все. У меня были другие шансы. Но все летело одно за другим. Первое все-таки самое важное. Как ужасно, что еще детьми или полудетьми мы можем делать то, что отражается на всей жизни, меняет всю дальнейшую жизнь. Ведь то, что я сделал в гимназии, была простая шалость, от скуки. И если бы я знал и понимал, что будет дальше, разве я сделал бы это?

       Старик утвердительно кивает головой.

       – Сделали бы, – говорит он.

       – Никогда.

       Старик смеется.

       Осокин ходит по комнате, останавливается, говорит опять:

       – Потом дальше. Зачем я поссорился с дядей? Старик был искренне расположен ко мне, но я точно нарочно дразнил его и по целым дням пропадал в лесу с его воспитанницей. Правда, Танечка была необыкновенно милая, и мне было шестнадцать лет, и мы так удивительно хорошо целовались с ней, и во всем этом было что-то очень солнечное. Но старик смертельно обиделся, когда поймал нас в столовой. К чему все это было? Если бы я знал, что из этого выйдет, разве бы я не остановился?

       Старик смеется:

       – Вы знали.

       Осокин стоит со смеющимся лицом, точно видя что-то вдали или вспоминая.

       – Может быть, и знал, – говорит он, – только это казалось так увлекательно тогда. Но, конечно, этого не следовало делать. И если бы я точно знал, разумеется, я держался бы подальше от Танечки.

       – Вы совершенно ясно знали, – произносит старик. – Подумайте, и вы увидите.

       – Ну, конечно, нет, – отвечает Осокин. – Ведь вся беда именно в том, что мы не знаем вперед. Если бы мы знали наверное, что выйдет из наших поступков, разве бы мы стали делать все, что делаем?

       – Вы всегда знаете, – говорит старик, пристально взглядывая на Осокина.

       Тот задумывается, и на его лицо набегает тень.

       – Может быть, я иногда и правда предвидел события, – соглашается он, – но ведь нельзя же это считать правилом? Я всегда как-то иначе подходил к жизни, чем другие.

       Старик улыбается.

       – И потом, – продолжает Осокин, – даже если я знал все, что выйдет, зачем же я делал так? Возьмите эту историю в юнкерском училище. Я сознаю, что мне было трудно там, потому что я не привык к дисциплине. Но ведь это же пустяки! Я мог заставить себя. И все уже налаживалось, и оставалось очень недолго до окончания. Как вдруг, точно нарочно, я начал опаздывать, возвращаясь из отпуска. Раз, два, наконец, мне говорят, что меня исключат, если я еще раз опоздаю. Два воскресенья после этого я являюсь аккуратно, а в следующий раз не являюсь совсем и… Ну да что тут рассказывать, в результате меня исключают. Ведь я же не знал этого.

       – Знали.

       Осокин смеется.

       – Ну, положим, и на этот раз знал. Но, ведь всегда рассчитываешь на лучшее. Вы понимаете меня, это не то знание. Если бы мы знали, совсем несомненно, что будет, вот тогда мы бы делали иначе.

       – Милый друг, вы плохо отдаете себе отчет в том, что говорите. Если бы вы знали что-нибудь неизбежное, то ваши действия не могли бы ничего изменить ни в ту, ни в другую сторону. И вы знаете это. Вы знаете всегда, что получится от того или другого вашего действия. Но вы всегда хотите делать одно, а чтобы получилось другое.

       – Не всегда же мы все знаем, – говорит Осокин.

       – Всегда.

       – Но постойте, разве я знал что-нибудь, когда был солдатом в Средней Азии? У меня не было никаких надежд ни на что. Но я чего-то ждал.

       Старик улыбается.

       – Вдруг я получаю наследство от тетки – пятнадцать тысяч. Это было спасение. И сначала я начал действовать правильно. Поехал за границу. Сдал экзамены. Начал слушать лекции в Сорбонне. Все опять открывалось передо мной… И потом в глупую минуту, без смысла, без вкуса я проиграл все деньги в компании богатых американских студентов, которые даже и не заметили этого. Что же, я знал, что делаю? Ведь я проигрывал все в тот момент. Вообще, если бы мы знали, куда мы идем? Сколько бы раз мы остановились!

       Старик встает и стоит перед Осокиным, опираясь на свою палочку.

       – Вы знаете! – говорит он. – А в тех случаях, когда не знаете, то если бы и знали, все равно делали бы то же самое.

       Осокин смеется.

       – Конечно, нет! Конечно, нет! – кричит он. – Если бы только нам знать! Наше несчастье в том, что мы ползем, как слепые котята, и не знаем, где край стола, на который нас положили. Наше несчастье в том, что мы делаем нелепые вещи, потому что не знаем ничего впереди. Если бы только знать! Если бы видеть немного вперед!

       Он ходит по комнате и останавливается перед стариком.

       – Слушайте! Разве ваша магия не может дать мне это? Не может вернуть меня назад? Я все время думаю об этом, а сегодня, когда узнал о Зинаиде, я почувствовал, что это единственное, чего я мог бы желать. Я не могу идти дальше, я все испортил. И я не могу жить с этим. Верните меня назад, если это возможно. Я все сделаю иначе, буду жить по-другому, и к этой встрече с ней я буду готов… Я хочу вернуться лет на десять назад, к тому времени, когда я был еще мальчиком, гимназистом. Скажите, возможно это?

       Старик кивает головой.

       – Возможно!

       Осокин останавливается пораженный.

       – Вы можете? – спрашивает он.

       Старик кивает головой, потом улыбается и говорит:

       – Но это не принесет пользы. Я могу исполнить ваше желание, только вам не будет лучше от этого.

       – Нет, нет, это уже мое дело, – восклицает Осокин. – Только верните меня назад, на десять, нет, на одиннадцать лет. Но при этом нужно, чтобы я все помнил, понимаете – все, до последней мелочи. Все, что я приобрел за эти одиннадцать лет, должно быть со мной, все, что я знаю, весь опыт, все знание жизни. Боже, что тогда можно сделать?!

       – Я могу вас вернуть на сколько хотите, и вы все будете помнить, но из этого ничего не выйдет, – повторяет старик.

       – Как это может ничего не выйти? – говорит Осокин возбужденно. – Ведь весь ужас в том, что мы не знаем нашего пути. Если я буду знать и помнить, я все буду делать совсем по-другому. У меня будет цель, у меня будет сознание пользы и нужности всего трудного, что мне придется делать. Боже мой, что вы говорите? Я изменю всю жизнь! Я найду Зинаиду тогда же, еще в гимназии. Мы познакомимся детьми. Она еще ничего не будет знать, а я уже буду знать, что мы предназначены друг для друга, и я все буду вести к этому. Разве я стану тогда проделывать все те фокусы, какие проделываю со своей жизнью? Конечно, нет!

       Старик медленно садится и продолжает смотреть на него.

       – Сделайте это, если только возможно, я не могу больше так жить, – просит Осокин. – Только я должен помнить все. Это – главное условие.

       – Хорошо, я это сделаю, – соглашается старик. – Вы вернетесь назад на одиннадцать лет, как вы хотите. И вы все будете помнить, до тех пор, пока не захотите забыть. Вы готовы?

       – Готов! – восклицает Осокин. – Все равно, я не могу вернуться домой, я чувствую, что это невозможно.

       Старик медленно хлопает три раза руками. Из глубины комнаты выдвигается и становится перед ним небольшой треножник-жаровня, из камина поднимаются горящие уголья и ложатся на жаровню. Со шкафа слетает и становится около старика большая ваза. Старик опускает руку в вазу и другой рукой показывает Осокину на кресло. Тот садится. Глядя на огонь, старик медленно произносит непонятные слова, потом вынимает руку из вазы и бросает в огонь горсть порошку, берет со стола, встряхивает и перевертывает песочные часы. Огонь сначала гаснет, потом вспыхивает, над треножником поднимается облако дыма, вся комната наполняется дымом, и в дыму видно множество двигающихся фигур, точно вся комната сразу наполнилась людьми.

       Когда дым рассеивается, старик сидит в кресле и держит в руке песочные часы.

       Осокина нет.

    Часть II

    Жизнь (Линга Шарира)

    Глава 1

    Утро

       Пространство четвертого измерения – время, действительно, есть расстояние между формами, состояниями и положениями одного и того же тела и разных тел (то есть кажущихся нам разными). Оно отделяет эти формы, состояния и положения друг от друга, и оно же связывает их в какое-то непонятное нам целое. Это непонятное нам целое может образоваться во времени из одного физического тела – и может образовываться из разных.

    «Tertium Organum»


       Спальня в гимназическом пансионе. Ряды кроватей, спящие фигуры, закутанные одеялами. За аркой – другое отделение спальни. Шесть часов утра, за окнами темная ночь. Горят лампы. Бьют часы. На дальнем конце спальни появляется дядька из николаевских солдат, которого зовут Лягушка, и начинает звонить в большой колокольчик, проходя по среднему широкому проходу между кроватями.

       Спальня сразу оживает, начинаются движение и шум. Одни сразу вскакивают, сбрасывают одеяла, натягивают сапоги, брюки и с полотенцами в руках бегут в умывальную. Другие закутываются с головой в одеяло и стараются еще хоть полминуты подремать. В одной из кроватей мальчик лет пятнадцати вскакивает на кровать и начинает танцевать. С другого конца спальни в него бросают подушкой. Воспитатель, длинный немец в синем фраке, ходит от одной кровати к другой и дергает за одеяла тех, кто не встает.

       На кровати у стены, приподнявшись, сидит Ваня Осокин, с изумлением глядя вокруг себя. Ему на вид лет четырнадцать.

       – Во сне я это все видел, и что это значит? – говорит он про себя. – И то, что я сейчас вижу, – тоже сон? Я был у волшебника и просил его вернуть меня назад. Он сказал, что вернет на одиннадцать лет назад. Неужели это правда? Я ушел из дому и взял револьвер. Я не мог оставаться дома. Боже, неужели правда, что Зинаида выходит замуж за Минского? Я не могу с этим жить. Но какой смешной сон! Гимназия совсем как настоящая. Здесь тоже очень скверно. Но как же я буду жить? Зинаиды больше нет для меня! Я не могу, я никогда не примирюсь с этим! Я говорил волшебнику, что хочу изменить всю свою жизнь и что я должен начать издалека. А что, если он, и правда, вернул меня назад? Это невозможно, я знаю, что это сон. Но попробую подумать, что я на самом деле в гимназии. Что это – лучше или хуже? Не знаю даже, что подумать. И почему мне делается так страшно и грустно? Ведь этого не может быть… Но Зинаида… Нет, тут какой-то заколдованный круг. А что, если я на самом деле гимназист? Я сейчас проверю себя… Что бы такое вспомнить? Вот что! В гимназии я не знал по-английски. Если я знаю, значит, все было, и я был за границей, и все. Как начинается эта сказка Стивенсона о дочери, которая не имела власти над завтрашним днем? «The Song of the Morrow»[3]. Да, верно. The King of Duntrine had a daughter, when he was old and she was the fairest King's daughter between two seas… Да, все верно, значит, я знаю по-английски. Я могу вспомнить дальше… her hair was like spun gold, and her eyes like pools in the river: and the King gave her a castle upon the sea beach with a terrace, and a court of the hewn stone, and four towers at the four corners… Но значит, это все сон!

       – Осокин, Осокин, – кричит ему его приятель Меморский. – Что ты сидишь, как сыч. Заснул, что ли? Слышишь, немец записывает, кто не оделся. Да проснись же ты, чертова кукла!

       Меморский хватает подушку и изо всех сил бросает в голову Осокину. Тот же, задумавшись, ничего не слышал и от неожиданности чуть не падает с кровати. Потом хватает подушку и рассерженно бросает ее в хохочущего Меморского, который ловко увертывается.

       В это время из-за арки выходит немец-воспитатель, и подушка, пролетая над головой Меморского, попадает ему прямо в лицо.

       От неожиданности немец тоже чуть не падает и потом в бешенстве бросается к Осокину.

       У немца была привычка хватать виноватых даже в меньших преступлениях и собственноручно тащить к какому-нибудь месту наказания «под часы», или «под лампу», или «к шкафу», или просто «к стене». У гимназистов не считается позорным наказание, но считается унизительным и смешным, когда немец «тащит».

       Осокин сначала растерянно смотрит на немца и хочет что-то объяснить ему, но потом, видя взбешенное лицо и понимая его намерение, бледнеет и выставляет вперед руки для защиты. Немец вовремя замечает выражение лица Осокина и его движение и останавливается. Несколько мгновений они стоят друг против друга. Вокруг быстро образуется цепь любопытных. Злоба душит немца, но он справляется с собой, решая сделать как можно более неприятное для Осокина.

       – Почему ты не одет? – кричит он. – До чего еще дойдет это безобразие? С утра драки! Всех задерживаешь. Велю дядькам умывать тебя, если сам не хочешь умываться. Живо одевайся и марш «под часы»! Останешься без чаю и во время репетиции будешь стоять у шкафа. Потом я поговорю с Адольфом Францевичем. Одевайся!

       Немец круто поворачивается и уходит. Собравшаяся толпа расходится. Кто смеется, кто сочувственно что-то кричит Осокину. Он же нервно начинает одеваться.

       – Что за нелепость? – мелькает у него в голове. – Какой идиотский сон! И нужно же было увидеть эту рожу! Но зачем я одеваюсь! Лягу и буду лежать. Ведь это же сон.

       Но в этот момент он вспоминает волшебника, и ему делается так смешно, что он с трудом удерживается, чтобы не расхохотаться вслух.

       – Воображаю, что сказал бы волшебник! Вот действительно блестящее начало новой жизни! И смешно, но именно так все и было тогда. Я прекрасно помню эту историю с подушкой. Но откуда мне знать, что это должно было случиться именно сегодня? А волшебник, наверное, сказал бы: вы знали. Впрочем, кажется, у меня мелькнуло что-то в голове, когда я собирался бросить подушку. Я хотел остановиться. Но все-таки бросил ее. Проклятый немец! Нужно же было ему подвернуться? Теперь он пожалуется Францычу, и вообще выйдет гадость. Значит – без отпуска, да еще балл сбавят, пожалуй. Но зачем я об этом думаю? Не все ли мне равно, ведь я сейчас проснусь. Нужно сделать над собой усилие. Ничего этого нет! Я просыпаюсь! Ну!

       Из-за арки показывается немец.

       – Ты еще не готов? – кричит он Осокину. – Прокофий, отведи его «под часы».

       Дядька Прокофий, которого гимназисты зовут Картофель, нехотя направляется с другого конца спальни к Осокину. Чувствуя, что из двух зол нужно выбирать меньшее, Осокин хватает полотенце и, не глядя на немца, быстро идет к выходу из спальни.

       Площадка лестницы перед умывальной. Вниз идет чугунная лестница. На стене круглые желтые часы. Под часами стоит Осокин, с рассеянным и встревоженным лицом. Мимо него из умывальной в спальню и обратно проходят гимназисты. Никто не обращает на него внимания.

       – Что я, схожу с ума или сошел уже? – думает Осокин. – Таких снов не бывает! Но я не могу проснуться. Ведь не может же быть на самом деле, чтобы я очутился в гимназии. Слишком уж это глупо. Я знаю, что если я только начну думать о своей жизни, о Зинаиде, о делах, – я проснусь. Но нет, я не могу перестать думать об этом дураке-немце, о том, что меня оставят без отпуска. Видимо, я продолжаю спать. В самом деле, замечательно интересно было бы вернуться в гимназию для того, чтобы по обыкновению сидеть без отпуска. Нет, уж это дудочки! Если бы я на самом деле вернулся, так по крайней мере извлек бы из этого все, что можно извлечь. А ведь, в самом деле, интересно было бы увидать Зинаиду девочкой. Я знаю даже, где она учится. Но, Боже мой, неужели это правда, что она выходит замуж, будет любить этого Минского, станет совсем чужой мне? Тогда все равно – зачем мне ее видеть? Только я не понимаю одного, почему этот глупый сон так тянется. Обыкновенно, как только во сне я подумаю, что это сон, так сейчас же просыпаюсь. А теперь почему-то не могу проснуться. Вот что! Попробую прыгнуть с лестницы через перила: если я полечу по воздуху, значит, это сон. Ведь это же не может быть действительность, значит, я не могу упасть.

       Осокин решительно, большими шагами проходит площадку, берется руками за железные перила и заглядывает вниз. В это время из спальни выбегают человек пять гимназистов, приблизительно одного возраста с Осокиным. Видя перегнувшегося вниз Осокина, они подбегают к нему и наваливаются на него сзади. Все хохочут.

       Осокин старается освободиться и нечаянно ударяет локтем в лицо одного из напавших мальчиков. Тому, видимо, очень больно. Он вскрикивает и хватается за лицо. Между пальцами у него каплет кровь. Остальные отпускают Осокина и с любопытством смотрят, что будет дальше. Из дверей спальни старших выходит немец и сразу одним взглядом охватывает положение.

       Наказанный Осокин сошел со своего места «под часами», участвовал в драке и разбил в кровь нос Клементьеву.

       Осокин тоже понимает, что все улики против него, и хочет что-то сказать. Но немец не дает ему говорить.

       – Опять драка и опять Осокин! – кричит он. – Прежде всего, кто тебе позволил сойти с места? Нет, это из рук вон!

       Немец все больше и больше подогревает себя.

       – Что, тебя в клетку нужно сажать или на цепь? Или горячечную рубашку надевать? На одну минуту от него нельзя отойти. Довольно! У меня для тебя нянек нет. Когда все пойдут в столовую, останешься здесь, «под часами» и будешь стоять под ними и во время репетиции, пока не придет Адольф Францевич. Пускай он делает с тобой, что хочет. Я отказываюсь. А если ты сойдешь с места еще раз, я тебя отправлю в больницу.

       Осокину и досадно, и противно все, что происходит. И в то же время необыкновенно смешно смотреть на немца. Ему хочется сказать тому что-нибудь такое, чтобы он понял, что Осокин совсем не гимназист, что это только сон. Но ему ничего не приходит в голову. И против его воли ему делается неприятно от угроз немца, точно его на самом деле ожидает что-то очень неприятное.

       Осокин опять стоит «под часами».

       На другом конце площадки гимназисты начинают строиться парами. Впереди старшие, в конце младшие. Всего около ста человек.

       – Прокофий, – кричит немец дядьке, – Осокин будет стоять здесь, «под часами». Если он сойдет с места, приди и скажи мне.

       Воспитатель бросает злобный взгляд на Осокина и важно идет вниз по лестнице. За ним двигаются пары, не обращая внимания на наказанного.

       – Осокин, я тебе вынесу, – кричит Меморский.

       На гимназическом жаргоне это значит, что Меморский принесет Осокину, оставленному без чаю, булку или кусок булки. 

    Глава 2

    Мысли

       Осокин остается один. Его все больше и больше, против его желания, охватывает тревожное настроение напроказившего гимназиста, ожидающего наказания, и он не может отделаться от него.

       Оставление в спальне и «под часами» во время чая и на всю репетицию – это уже не обычное наказание из числа неважных. А угроза больницей – самое большое, что может сделать воспитатель своей властью. Больница сама по себе нисколько не страшна, наоборот, очень приятна. Но помещение здорового в больницу означает «отделение от всех остальных» и обычно предшествует исключению из гимназии.

       Дядьки убирают спальни. С площадки видны спальни и младших, и старших.

       – Прежде всего, я этому ничему не верю, – убеждает себя Осокин, – а во-вторых, мне хочется курить, – заканчивает он неожиданно для себя. – Интересно, есть у меня папиросы или нет. – Он ищет по карманам. – Ничего нет. Часы, двугривенник, перочинный ножик, огарок стеариновой свечки, зажигательное стекло, гребенка, карандаш – больше ничего.

       Это содержимое карманов гимназиста-пансионера невольно заставляет Осокина улыбнуться.

       – Черт знает что только не приснится, – думает он. – Но удивительно, как я шаг за шагом вспоминаю всю эту историю. Именно так все и было, даже, кажется, папироску я искал. Но я не смог бы вчера вспомнить это все и рассказать с такими подробностями. А теперь даже помню, что было дальше. Пришел Францыч, отчитал меня, сбавил балл, и потом, кажется, три воскресенья я сидел без отпуска. От этого я уже совсем ошалел и окончательно бросил заниматься. Таким образом, это было началом целой серии «приятных» событий, в результате которых я застрял в четвертом классе на второй год. Если я вернулся назад с тем, чтобы все исправить, то «лучшего» начала нельзя придумать. Но это ерунда. Что мне за дело до гимназии! Проснусь – и все будет кончено. Так, выплыло откуда-то воспоминание. Буду лучше думать о настоящем. – Он старается заставить себя думать о Зинаиде. Но его хватает за сердце такая щемящая тоска, что он мотает головой и снова говорит сам себе:

       – Нет, только не это! Ведь я же от этого убежал. Все равно – сон это или не сон, я о том не могу думать. Но о чем же мне думать? Все скверно – и здесь, и там. Нет, так невозможно. Нужно найти что-нибудь, на чем остановить мысль. А то уж слишком тяжело. Думать о чем-нибудь другом! Кто был у меня вчера? Ступицын, да. Воображаю, как бы он стал хохотать, если бы я рассказал ему, что волшебник вернул меня опять в гимназию. Пожалуй, худшего наказания ни для кого не придумать. А кстати, ведь Ступицын тоже должен быть здесь, только он приходящий. Интересно было бы его увидать. Но что же делать? Сон это или не сон, но стоять «под часами» я не хочу. Если я и вернулся в гимназию, то совсем не для этого. Ужасно странный сон, какой-то кошмар, бред! Может быть, я болен, может быть, у меня тиф? Странно, что я так связно рассуждаю, но, говорят, это бывает. Когда же начался этот бред? Я помню, Ступицын говорил вчера, что у меня дурной вид. Потом я пошел на почту и встретил Крутицкого. Он мне сказал про Зинаиду… Вот с этого все и началось. Может быть, этого не было? Может быть, я совсем не ходил на почту и не встречал его? Может быть, это – бред, и Зинаида замуж не выходит? Вероятно, мне сделалось дурно, когда ушел Ступицын, и я лежу у себя и брежу, и не могу проснуться. Пожалуй, это вернее всего. Тогда вот что, если это правда – а иначе, кажется, не может быть, – я, как только поправлюсь, еду в Крым – хоть зайцем, на буфере, как угодно, только поеду. Может быть, это не тиф, может быть, это просто нервная лихорадка.

       Мимо него проходит дядька Прокофий, тоже из старых солдат, и, ухмыляясь, кивает ему.

       – Попался, брат Осокин. Чего это вы подрались-то?

       Осокин сначала не понимает его, но потом невольно отвечает «за гимназиста»:

       – Да мы не дрались, я ему только локтем попал нечаянно.

       Прокофий качает головой.

       – Ловко попал. Текла, текла кровь-то из носу. Насилу уняли. Уж ему все говорили: держи нос кверху. А теперь нос-то синий и распух во как!

       – Да я нечаянно, – оправдывается Осокин, переступая с ноги на ногу.

       – Ну да, а Роберту Карлычу подушкой в морду тоже нечаянно залепил? Погоди, вот тебе Адольф Францыч пропишет.

       Прокофий машет рукой и идет в спальню.

       Нить мыслей Осокина прерывается.

       – Я не могу понять, кто же я сейчас? – думает он. – Гимназист или взрослый человек? Да ведь это повторение до мельчайших подробностей того, что было! Но ведь если я вернулся назад, то не для этого же… А если это сон, то почему он такой длинный? Сколько раз я раньше видел во сне гимназию. Всегда это было ужасно смешно.

       Я помню, в Париже видел во сне, что я опять поступил в гимназию. Вот совершенно так же все и было, как сейчас. И я помню, мне куда-то нужно было идти, и я попросился у Францыча, а он не пускал меня. Я ему говорю, мне нужно на лекцию, Адольф Францыч, а он отвечает: «Мина это не касается. Если ви наступили в гимназию, ви обязаны подчиняться всем правилам». Значит, теперь опять с Францычем объясняться. Но, черт возьми, все-таки нужно признать, что получается очень забавно, только нужно постараться не забыть этот сон. А то все самое интересное всегда забывается. И вот тема для стихов – где кончается сон и где начинается реальность? Совершенно невозможно определить. Думаешь, что это действительность, а оказывается сон. Однако любопытно, долго он будет тянуться или нет? Если бы наверное знать, что долго, можно было бы повернуть сон по своему желанию. Сколько можно увидать! Ну, подумаем, что бы я хотел увидать. Маму?

       Осокин мысленно останавливается, и ему делается страшно.

       – Боже мой, но ведь она же умерла! Я помню ее похороны. Как же я буду смотреть на нее? Я все время буду думать о том, что видел ее мертвой. Я, помню, и тогда, в гимназии, думал: придет момент, когда мама умрет, что я буду делать? И потом она на самом деле умерла. А я продолжал жить. Самое ужасное, что мы со всем примиряемся. Но, Боже, как бы я хотел ее сейчас увидать! Почему такой глупый сон? Почему я вижу немца, Прокофия, почему я не вижу ее? Вот странное ощущение! Это совершенно, совершенно то же самое, что постоянно бывало в гимназии… Я помню, как тогда у меня мелькала мысль, что мама может умереть, и мне безумно хотелось ее увидеть сейчас же, сию минуту, и быть дома, сидеть с ней, разговаривать. И теперь то же самое. Я не знаю, чего бы я не отдал сейчас, чтобы увидать ее. Но меня еще без отпуска оставят. Что за глупости? Зачем я думаю об этом?

       Я не могу от этого зависеть. Я хочу увидеть ее, я должен! Боже мой, как меня мучило тогда, что меня оставляют без отпуска. Ведь эти толстокожие животные не понимают, что значит просидеть здесь неделю и не иметь возможности пойти домой в субботу. Ведь только этим и можно жить. Но как теперь сделать, чтобы увидеть маму? Это и страшно, и необходимо. Как же я буду смотреть на нее теперь, говорить с ней и при этом вспоминать ее похороны? Вот теперь я понимаю, почему она всегда вызывала у меня какую-то жалость. Это было предчувствие.

       Осокин задумывается.

       – У меня не укладывается это в голове, – говорит он, оглядываясь кругом. – Я хочу понять, что это – сон или нет?

    Глава 3

    Прошлое

       Гимназия. Осокина зовут к инспектору. Толстый чех, Адольф Францевич, отчитывает его. Осокин что-то пытается объяснить ему, но тот ничего не хочет слушать и угрожает самыми страшными наказаниями. В результате за всю совокупность совершенных утром преступлений Осокин оставлен без отпуска на три воскресенья.

       Начинаются уроки. Осокин не знает даже, что задано. Единица по греческому. Другие уроки проходят благополучно, его не спрашивают. Осокин сидит и ходит в каком-то оцепенении. Ему одинаково тяжело думать о себе как о взрослом, потому что тогда все его мысли занимает Зинаида, и как о гимназисте, потому что тогда он думает о матери и ее скорой смерти. Чтобы не думать ни о том, ни о другом, он старается занять свой ум фантастическими мечтами. Эти мечты называются «Путешествие в Океаниду».

       Осокин плывет на пароходе через Тихий океан, пароход разбивается и гибнет. Его, чуть живого, волна выбрасывает на берег, и он оказывается в неизвестной стране, где живут люди, осуществившие все мечты утопистов. Там нет бедности, нет преступлений, нет глупости, нет жестокости. Все довольны, все счастливы, все наслаждаются жизнью, солнцем, природой. Путешествие в Океаниду слагается из десятков прочитанных книг. Осокин прекрасно знает, что и тогда, раньше, когда он по-настоящему был в гимназии, его любимым занятием во время скучных уроков и репетиций были путешествия в Океаниду.

       Один или двое из жителей Океаниды (иногда это девушка с веселым, жизнерадостным лицом) служат ему проводниками, показывают различные учреждения страны, объясняют ее общественное устройство. Они спускаются под землю в кратер потухшего вулкана, поднимаются на снеговые вершины гор. У них десятки интересных встреч, разговоров и приключений. А иногда, когда проводником является девушка с веселым лицом, они оказываются в пикантных и очень рискованных положениях: или им приходится ночевать в одной комнате, или гроза и дождь в горах заставляют их укрыться в маленькой пещере, или у них перевертывается лодка, на которой они плыли через реку; они выбираются на маленький островок и должны у костра сушить свое платье, причем во всех таких случаях спутница Осокина, что особенно нравится ему, без всякого стеснения раздевается и одевается перед ним.

       Путешествие в Океаниду – старое и испытанное средство – не думать о неприятных вещах. Но в то же самое время Осокина немножко грызет совесть. Океанида виновата во многих его единицах.

       Когда в Океаниде развертывается какое-нибудь интересное приключение, Осокин ни о чем больше не способен думать.

       – Зачем я думаю опять об этом? – нерешительно спрашивает он себя. – Больше не о чем думать. Это все-таки самое интересное.

       И он незаметно убаюкивает себя опять теми же старыми мечтаниями. После уроков пансионеры переодеваются в парусиновые блузы и идут вниз. Гулять не пойдут, потому что дурная погода. Бывает, что осенью пансионеры не выходят на воздух по три недели. Что за охота воспитателю шлепать по грязи или ходить под дождем? А так как воспитателей пять человек и они сменяются каждый день, то каждый из них считает, что вместо него завтра другой пойдет гулять с гимназистами. Да и, наконец, что за беда, если гимназисты посидят дома день-другой. Никому не приходит в голову, что так проходят неделя за неделей. А инспектору и директору ни до чего нет дела. Они днем не бывают в пансионе.

       Гимназисты разбредаются по всему большому зданию гимназии. Младшие бегут вниз, в гимнастический зал.

       Осокин садится на подоконник на втором этаже и смотрит на улицу. Все то же самое. Вывески: «Колбасная и сырная» и рядом «Мясная и рыбная». Грязь, дождь, отвратительная московская осень. Проезжают конки с мокрыми клячами, извозчики, нахохлившись, сидят с поднятым верхом. На душе скверно и ужасно тоскливо. Хорошо бы очутиться дома, сидеть с матерью, читать или слушать, как она читает вслух, – ведь есть же счастливые люди, которые живут дома. Или пойти куда-нибудь бродить по улицам под дождем – это тоже бывает ужасно приятно. Может быть, встретится Зинаида? Ах, Боже мой, опять эти мысли. Но что же, в конце концов, сон это или не сон? Английский язык! Да, это позволит все прояснить. Я не мог знать по-английски в гимназии. Как начинается эта сказка? The King of Duntrine had a daughter, when he was old and she was the fairest King's daughter between two seas…

       Дальше он вспоминает с перерывами.

       – Очень странно, – снова бормочет он. – Если я гимназист, откуда я это знаю? И я знаю, что был в Лондоне и жил в бординг-хаусе на Russell Square, и в Париже знаю все переулки и закоулки Монмартра. Нет, так нельзя оставить, нужно понять. Попробую предположить, что я не сплю, что волшебник на самом деле вернул меня назад, для того чтобы я, как хотел, мог по-новому направить свою жизнь. Что же я должен делать? Нужно, чтобы все было иначе. Я должен кончить гимназию, а для этого надо заниматься и не попадать ни в какие «истории». Сначала, конечно, мне будет трудно, но через день, через два освоюсь. Теперь я в четвертом классе. Значит, я кончу гимназию в восемнадцать лет и поступлю в университет. К тому времени, когда мы должны встретиться с Зинаидой, я уже кончу университет. И все будет совсем по-другому. Но как все ужасно долго! И скучно же здесь, прямо смерть. Нет, я прекрасно понимаю, почему я не мог заниматься и почему я не кончил гимназию. Как же мне выдержать такую скуку? Нужно все время смотреть вперед, все время думать о будущем. Буду думать о том, как мы поедем в Крым с Зинаидой. Мы будем одни. Как это будет удивительно хорошо! Вечером в вагоне мы будем сидеть рядом и смотреть, как бегут поля, потом начнутся степи, меловые горы, опять степи. А, может быть, я познакомлюсь с ней раньше. Конечно, я должен увидать ее теперь же. Ведь она здесь, в Москве. Она не узнает, но я время от времени буду видеть ее и ждать того момента, когда наши дороги встретятся. Я чувствую, что люблю ее и буду любить всегда. Но как она могла согласиться выйти замуж за Минского? Это моя вина. Она, наверно, думала, что я не приезжаю потому, что у меня есть кто-нибудь другой. Теперь все будет иначе.

       К Осокину подходит приятель Соколов. Он моложе и классом ниже. Но почему-то только с ним одним Осокин может разговаривать.

       – О чем мечтаешь, Осокин?

       – Соколов, ты знаешь, что ты будешь адвокатом, – говорит ему Осокин.

       – Ну, вот еще глупости, я пойду в Институт путей сообщения.

       – Ничего подобного, ты пойдешь в юридический. А вот кем я буду, отгадай.

       – Если будешь себя вести так же, как сегодня, – бить Роберта по физиономии подушкой и получать по колу в день, – то, наверно, станешь хитровцем, или каким-нибудь стрелочником устрою.

       – Посмотрим, – отвечает Осокин.

       – Да тут и смотреть нечего. Ясно как день, что гимназии ты не кончишь.

       – Почему ты так уверенно говоришь?

       – Да потому, что ты совсем не занимаешься, а только хулиганишь.

       – Скучно очень, – вздыхает Осокин. – Но все-таки я решил заниматься. Ни за что на свете на второй год не останусь.

       Соколов смеется.

       – Который раз я это слышу? Вот уже два месяца ты собираешься начать заниматься. А ну, скажи, что задано по-гречески?

       – Зубрила, – говорит, смеясь, Осокин. – А ты знаешь, что у тебя будет рыжая борода?

       – Ну, вот еще, ври больше. Откуда у меня появится рыжая борода, у меня волосы совсем черные.

       – Да, рыжая борода, и ты будешь адвокатом, я это во сне видел.

       – Пойдем вниз, – предлагает Соколов. Они оба уходят.

       Через несколько дней. Вечерняя репетиция в гимназии. Ряды парт. За открытой дверью – репетиция младших. Горят лампы. Гимназисты готовят уроки. Осокин составил себе программу занятий и повторяет латинскую грамматику. Прочитав страницу, он закрывает книгу и, смотря перед собой, повторяет:

       – Cupio, desidero, opto, volo, appeto… Черт, что значит appeto?

       Он смотрит в книгу.

       – Ах да… Ну, так вот – volo, nolo, appeto, posco, postulo, impetro, adipiscor, imperior, prestolor… prestolor – опять забыл!

       Он смотрит в книгу, потом зевает и отводит взгляд в сторону.

       – Дьявольски скучно. Да, теперь я понимаю, почему тогда я не мог учиться. Выдумают такую глупость – зубрить голую грамматику. А ведь ту же латынь можно было бы сделать очень интересной. Идиоты! И сейчас мне это еще в десять раз скучнее, потому что я больше понимаю, как это глупо. Да, можно сказать, попал я в переделку. Но, тем не менее, это нужно преодолеть. Какое свинство, что теперь я три недели без отпуска! Как бы было интересно посмотреть Москву! Вот о чем я совсем не подумал, какие здесь тоска и скука. Я, кажется, ничего не могу делать. И что хуже всего, тогда была совершенно такая же тоска и такая же скука.

       На репетиции младших, где сидит воспитатель, слышится шум, встают. Репетиция кончилась. К Осокину подходят два его товарища – Телехов и поляк Браховский.

       – Приготовил уроки? – спрашивает, смеясь, Браховский.

       – Приготовил.

       – Врешь. Сейчас на тебя полчаса смотрел. Не понимаю даже, что ты делаешь. Ну, читал бы что-нибудь, понимаю. А то смотрит в книгу, урока не учит, это видно, страниц не поворачивает, уткнулся в одну точку и сидит.

       Осокин с недоумением смотрит на Браховского, и в уме у него поднимается целый вихрь новых мыслей. Что дальше говорит Браховский, он уже не слышит.

       – Я помню совершенно ясно, – вспоминает он, – как мы стояли здесь же и так же, и Браховский говорил то же самое, что не может понять, как я сижу и, ничего не видя, смотрю в книгу. Как легко, значит, попадать в старые «зарубки». Нет, все должно пойти по-другому.

       – Боже мой! – восклицает он про себя. – Мне кажется, что и это уже было, я всегда собирался начать все по-другому!

       Еще через несколько дней. Ночь. Спальня в гимназии. Осокин лежит на жесткой кровати под красным одеялом. Слабый свет приспущенной лампы из другого отделения.

       – Я ничего не понимаю, – думает Осокин. – Сейчас мне все кажется сном – и то, и это. И я хотел бы проснуться и от того, и от другого. Я хотел бы очутиться где-нибудь на юге, чтобы было море, и солнце, и свобода. И чтобы ни о чем не думать, ничего не ждать, ничего не вспоминать. Но вот что странно: волшебник сказал, что я буду помнить все, пока не захочу забыть. А я уже сейчас хочу забыть… И мне кажется, что за эти дни я уже много забыл. Я не могу, мне слишком тяжело думать о Зинаиде. Может быть, и она сон? Но ведь я же был там, в будущем, а то, что происходит сегодня, было прошлым. Сегодня – наоборот: мое прошлое то, что было тогда. И больше всего меня удивляет, что я воспринимаю это спокойно и даже не особенно удивляюсь, точно так и должно быть. Может быть, мы все необыкновенное воспринимаем так. Сколько не удивляйся, ничего не переменится. И мы начинаем делать вид, что это совсем не кажется нам удивительным. Когда умерла бабушка, я думал – какая удивительная, необыкновенная вещь – смерть. Но разве мы понимаем, что такое смерть? Я помню, тогда на похоронах думал, что если бы вдруг все люди исчезли и остался только один человек, то один день ему это казалось бы страшным и удивительным, а на другой день он уже думал бы, что, вероятно, так и должно быть… Как страшно очутиться опять в гимназии! Я помню эти дыхания, точно маятники в часовом магазине. Помню, что и тогда я часто не спал по ночам и так же слушал. Что все это значит? Как бы я хотел понять, что это значит!

    Глава 4

    Сон

       Осокин спит и во сне видит себя в гимназии. После уроков в свободное время, когда они с Соколовым ходят по гимнастическому залу и о чем-то разговаривают, его вдруг зовут в приемную.

       Иногда мать заезжает к нему в это время. И он идет по лестнице и потом по длинным коридорам, не ожидая ничего особенного.

       Но в приемной он видит совершенно незнакомую и очень нарядно одетую молодую даму или барышню и сконфуженно останавливается, сразу необыкновенно сильно ощущая свою замазанную чернилами парусиновую блузу и торчащие вихры на затылке и вообще весь «пансионерский» вид.

       Очевидно, его вызвали по ошибке вместо кого-нибудь другого. Но эта барышня смотрит на него, смеется и протягивает ему маленькую ручку в желтой замшевой перчатке.

       – Боже мой, какой большой стал, – говорит она. – А что же ты, меня не узнаешь?

       Осокин смотрит на нее и не знает, что сказать. Она прекрасно одета и очень хорошенькая, с большими живыми глазами. И он чувствует себя еще более неловко, потому что ему хочется сказать что-нибудь приятное ей, а он может голову отдать на отсечение, что видит ее в первый раз в жизни. И почему-то ему кажется, что она смеется над ним, говоря, что он стал большой. Почему, зачем – он не понимает.

       – Ну, неужели ты меня не узнаешь? – звонким девичьим и необыкновенно приятным голосом говорит она. – Подумай, ты вспомнишь.

       Она смотрит на него и смеется.

       И на одно мгновение, быстрее самой быстрой мысли, у Осокина мелькает в сознании какое-то воспоминание. Да, он ее знает! Как он этого не почувствовал сразу? Но когда он мог ее знать?

       Осокин быстро перебирает в памяти всю свою жизнь до того момента, когда он пришел к волшебнику, и он уверенно может сказать, что в той, взрослой, жизни ее не было.

       – Ах, какой ты смешной, – говорит она, – так-таки совсем и забыл меня. А помнишь меня в Звенигороде? Я была девочкой старше тебя, еще у меня была красная лента в косе. Помнишь, как на мельницу ездили, а потом раз ходили Жучку искать, ее тарантас задавил.

       Осокин помнит Звенигород, когда он был еще совсем маленьким, помнит мельницу в лесу и запах муки, и запах дегтя около парома, и монастырь, и лес на горе, и Жучку, которую переехал тарантас… Но ее там не было. В этом он совершенно твердо уверен. И он понимает, что она смеется над ним. Но зачем? И кто она? И почему знает и про Звенигород, и про Жучку?

       Он молчит, а она продолжает смеяться своим заразительным смехом, берет его за руку и сажает рядом с собой. От нее пахнет духами – тонкий, но одурманивающий запах. И эти духи сразу необыкновенно много говорят ему. Да, конечно, он ее знает. Но когда и где он ее видел?

       – Что же ты молчишь, – говорит она. – Скажи что-нибудь. Что же, ты рад меня видеть?

       – Рад, – говорит Осокин, мучительно краснея и не находя в себе силы перестать быть гимназистом.

       – Почему же ты рад?

       – Потому что я вас люблю, – сам не зная откуда набираясь храбрости, говорит Осокин, вместе с тем сгорая от мучительного стыда, что он мальчишка, а она совсем взрослая барышня.

       Она смеется теперь уже вслух, и ее глаза смеются, и ямочка на щеке смеется.

       – С которых же пор ты полюбил меня? – спрашивает она.

       – Я всегда вас любил, – говорит Осокин, – еще тогда в Звенигороде, – прибавляет он, хотя знает, что ее в Звенигороде не было. Но эта ложь почему-то нужна.

       Она быстро взглядывает на него, и между ними устанавливается какое-то взаимопонимание, точно они условились о чем-то.

       – Ну, хорошо, а что же мы теперь будем делать? Я приехала сюда, потому что я тебя нигде не могла найти.

       И Осокин понимает, что она искала его там, в той жизни. И понимает, что об этом почему-то не нужно говорить яснее.

       – Что же, ты так здесь и останешься? – спрашивает она.

       – Нет, – отвечает Осокин опять неожиданно для себя, – конечно, нет. Мы убежим, то есть я убегу. Мы сойдем вниз вместе, и пока вы будете одеваться в швейцарской, я надену чье-нибудь пальто и выйду к подъезду. Потом мы возьмем извозчика и уедем.

       – Ну пойдем, – говорит она, точно между ней и Осокиным уже заранее давно все условлено и решено. Осокин одновременно и понимает что-то, и не понимает, и все его существо наполняет предчувствие каких-то новых ожиданий. Так удивительно приятно чувствовать сразу целый вихрь неожиданностей и перемен. И спереди что-то новое, еще небывалое, искрящееся и переливающееся всеми цветами.

       Они выходят на лестницу и идут вниз. Но лестница длинная, темная, совсем не та, которая ведет в швейцарскую.

       – Мы попали не на ту лестницу, – говорит Осокин.

       – Все равно, – тихо шепчет она, – здесь мы прямо выйдем. – И в темноте она обвивает его шею руками и, тихо смеясь, прижимает к себе его голову.

       Осокин чувствует ее руки, ощущает лицом прикосновение шелка и меха, запах духов, мягкое, нежное, теплое касание женщины… Его руки нерешительно обнимают ее. Он ощущает под платьем и корсетом мягкую, но упругую грудь. Все его тело охватывает мучительно-сладкая дрожь.

       Его губы прижимаются к ее щеке, и он слышит, как она часто дышит и находит своими губами его губы. «Неужели, неужели это правда?» – говорит кто-то внутри Осокина. – «Ну да, да», – отвечает другой. Его всего наполняет безумная радость. И ему кажется, что они отдаляются от земли и летят.

       В это время наверху лестницы начинает звонить резкий непрерывный звонок и раздаются голоса. Сразу что-то мучительно хватает за сердце Осокина – сейчас она исчезнет.

       – Мы опоздали! – восклицает она, вырываясь из рук Осокина.

       – Да. – Осокин и сам чувствует, что все пропало, что от него уходит что-то бесконечно прекрасное, радостное, светлое…

       – Милый, слушай, я бегу, а то будет поздно. Но я приду опять, жди меня, слышишь, не забывай…

       Она еще что-то говорит, быстро сбегая вниз по лестнице, но Осокин не слышит ее, потому что звонок звонит все ближе и ближе и заглушает голос.

       И ее уже не видно. Осокин хочет броситься вслед за ней, делает усилие рассмотреть, куда она пошла, и открывает глаза…

       Совсем близко от его кровати проходит Лягушка, с сосредоточенным видом звоня в большой колокольчик. Утро.

       Несколько секунд Осокин не может прийти в себя, полный радостного волнения от поцелуя и острой тоски от того, что это исчезло, и все-таки радости, что это было.

       То, что он испытал, так не вяжется с этой спальней, с криком мальчишек, с резким светом керосиновых ламп. Он еще совершенно ясно чувствует запах духов и прикосновение рук, обвивших его шею, и мягкие волосы, которые коснулись его… Все это еще пока настоящее. Сердце быстро, быстро бьется. Все тело точно ожило и в каком-то радостном изумлении ощущает само себя.

       – Кто же это? – проносится, наконец, в голове Осокина первая сознательная мысль. – Она сказала, что придет. Но когда? Почему я не расслышал, что она мне еще говорила? Как же теперь быть?

       Ему делается безумно жаль своего сна. Ему кажется, что он еще мог бы догнать ее, спросить, кто она, откуда, что значит эта загадка.

       И если действительно то, что он думает, тогда как все, происходящее вокруг, не нужно, бессмысленно, режет нервы. Так ужасно, что начинается день и что нужно жить! Но в то же время хорошо, что это было, хотя бы даже во сне. Значит, это может быть! Теперь вдали блестят какие-то золотые лучи, точно восходит солнце.

       – Но кто она и откуда? – опять спрашивает он себя. – Я не знаю ее лица и в то же время знаю. И она сказала, чтобы я ее помнил и не забывал. Но я не знаю ее. Или знаю?

       Весь день Осокин ходит, как в тумане, под впечатлением своего сна. Ему хочется и удержать все в памяти, и снова и снова переживать этот сон, и понять, кто же была незнакомка. Но сон слабеет, бледнеет, уходит, хотя в то же время от него что-то остается.

    Конец ознакомительного фрагмента.

       Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

       Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

       Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


    Примечания

    1
       Успенский П. Д. Новая модель Вселенной. СПб., 1993. С. 16.

    2
       Успенский П. Д. Новая модель Вселенной. С. 18.

    3
       Стивенсон Роберт Льюис. «Песнь завтрашнего дня». – Примеч. ред.