Бортовой инженер Вселенной

Владимир Жуков


от автора

   Кочегарами окрестила военная авиационно-техническая молва бортовых инженеров стратегических самолётов. На одном из них – «Ту-95» – я вволю покочегарил. Вместе мы довольно побороздили неба и так подружились крепко, что не расстались даже после того как ракетоносец порезали, и он перестал реально существовать. Каждую ночь после того самолёт стал прилетать ко мне в снах. В них наша прежняя жизнь нашла своё продолжение. В частых беседах дружеских возникла общая идея писать.

   Представляем вам одну из написанных нами книг. Она о нашей прошлой, земной, но исключительно интересной жизни.

   «Ту-95 ВКМ» бортовой номер 85

   и Владимир Жуков

Про кочегара Шухова и полкового особиста Сашулю

   И особист наш Федя,

   Неутомимый наш,

   Ещё тогда приметил

   И взял на карандаш.

   В. Высоцкий

   Авиатор то, что наш военный не обычный человек советский, а особенный – я понял сразу в ВВС, когда попал на службу. В чём особенность его? Во многом. В каждой выходке. В повадке каждой проявляется своё, но я бы всё же выделил из качеств разных удивительно здоровый юмор, тонкий, едкий и забавный очень.

   Юмор Богом был, водой живою в самых разных ипостасях жизни технарей и летунов советских. Ну, а я, как человек весёлый, рад безмерно был, попал к своим что.

   В авиации в серьёзной Дальней мне летать пришлось. Наш полк гвардейский на Кавказе, в Чу, стоял, и сразу, только прибыл в часть, как был приятно атмосферой удивлён, в которой юмор скрипку основную правил.

   Взять набор обозначений метких. Вот пример один. Творец сих строчек занимал бортинженера должность, а молвой был окрещён народной – кочегаром, угольком, лопатой, заправляет что в полётах вроде. Занимательно довольно, правда?

   Тонкий сленг не обошёл вниманьем никого и ничего, всё точно обозначив, подчеркнув особо то как раз, что характерно боле.

   По СД – чумазой службы самой представители зовутся просто – помазками, а сама их служба – помазковой быть должна, выходит. Служишь в части, термояд какая под землёю хоронит, то, значит, быть тебе «глухонемым», и всё тут, то есть тем, кому секреты, тайны полагается хранить особо, на замочке рот держать хорошем, обязательно какому надо. Командира корабля помощник «деревянным» окрещён «предметом». Кресло лётчика зовётся «чашкой». «Чашка первая». «Вторая чашка». Офицер по РПД – «помеха».

   Замполитов-брехунов, понятно, обойти не мог военный юмор, взяв за правило хапуг болтливых исключительно клеймить обидней и презрительней, как можно только. Барабашки, Чебурашки, Чушки, Винни-Пухи и т.д. Сей список бесконечно продолжать возможно.

   А в другой же невеликой группе, контрразведчиков в виду имею, юморок не проявил особо вширь способности свои большие, окрестивши особистов скудно именами, что и так имеют, уменьшая их порою только.

   Вот пример – Иван Иваныч Дудкин. Кем он будет? А Ванюшей. Ваней. Как и с Федею (смотри эпиграф).

   Исключением в том плане не был Давыденко Александр Иваныч – особист наш полковой – Сашуля. Вот, пожалуйста, прошу, знакомьтесь – контрразведчик, капитан. Мужчина и душою, и на вид приятный.

   Он обслуживал наш полк гвардейский стратегический, как раз в котором кочегаром довелось служить мне.

   Дислоцировалась часть на юге, как уже я вам успел заметить, в городке известном мало, в тихом, где избит был в прошлом веке Пушкин, а в двадцатом – генерал советский, знаменитый испытатель-лётчик. Вот значительные все событья… Но оставим тихий Чу в покое и вернёмся к особисту Саше.

   В день погожий тот, хороший, летний, он проснулся от чего-то рано. В шесть утра. Хотя вставал обычно в девять, в десять, а порой – и позже.

   «Отчего же так?» – спросил себя сам и услышал вдруг молящий голос, из души глубин ворчал который, из загадки непонятной русской.

   – Очень, Сашенька, хочу напиться! Так хочу, что трепещу в ознобе!

   И молчок. И ни словечка больше ни единого. Приказ как будто.

   И чего-то покривился Саша. Заругался про себя сурово. А хотя ведь, разобраться если, что особенного в том желаньи мужика, какой в соку, при силе, у которого в полку начальства непосредственного нет тем паче?

   Это так, но незадача только в том была, что предстоял серьёзный слишком день. Какой? О том узнать чтоб, предлагаю разговор подслушать, контрразведчик вёл с душой который, с недовольною серьёзно чем-то.

   – Ну и шельма ты, однако, всё же! Прошмандовка! Не назвать иначе! Кочевряжишься чего так с рани? Почему перепоганить хочешь день ответственный такой безмозгло? Что, не знаешь, прилетает нынче из дивизии «Антон» с начальством? Можно разве мне его под мухой, бестолковая, встречать? Да нет же! Понимать должна: нельзя. Ведь, если обнаружат алкоголя запах, обвинят в неуваженьи крайнем. Скажут: «Вот, с утра один нажрался! Чуть маленько подождать не может, алкоголик!». Нам такое нужно?

   А загадочка губу надула:

   – Ну чего ты так, Сашуля-Саша! Не почует подполковник вовсе ничего. Он как всегда поддатый прилетит – ходить к попу не надо. Остограммится ещё в «Антоне». Ты упрямишься совсем напрасно.

   И к душе своей Сашуля снова:

   – Ну не дуйся ты. Совсем немного, дорогая, подожди. И так ведь запланирован гай-гуй на вечер. Вот и пей тогда, хлебай хоть лопни, отговаривать, клянусь, не стану.

   Но молчит, сопя, душа-злодейка, и Сашуля к уговорам снова приступил, в себе боря досаду:

   – Или должность надоела, может, наша сладкая? Ответь, загадка. Или, может, ты податься хочешь в пролетарии Страны Советов? Доиграешься, гляди, голубка! Как протурят от кормушки сытной, так и горюшка хлебнёшь от пуза, разберёшься после, фунт где лиха, где изюма благодатный центнер. Заревёшь тогда, завоешь, шельма, только без толку, обратно хода из несчастия не будет в счастье. Но молчит, сопит душа, одно всё. Хмурит бровушки, хрипит:

   – Сашуля! Так, выходит, для тебя начальство алкашиное меня дороже? Вот не думала совсем, не знала, что на редкость ты такой противный!

   И вспылить хотел чекист, взорваться. Плюнуть в душу захотел сурово, рыкнуть матом, урезонить жучку, но звонок отвлёк, поднял Сашуля с аппарата телефона трубку:

   – Давыденко! – произнёс стандартно. Из дивизии майора голос:

   – Здравствуй, Саша, – прохрипел, – снять можешь напряжение – отбой проверке. К вам не вылетит «Антон» сегодня. Он дотла вчера сгорел на гонке. А борта пока другого нету.

   – Понял вас, – сказал чекист, – спасибо, – не спеша кладя на место трубку.

   – А фортит тебе, однако, шельма, – вновь к душе уже, с улыбкой только, обратился особист, – ну прямо удивительно везёт заразе. Будто дьявол потакает лично, сатана твоим капризам гнусным. Тут сдаюсь я, с чёртом вряд ли слажу, перед ним всё КГБ бессильно. Перед ним я, с базы конюх словно, дед Иван, перед комдивом нашим. Ну теперь уже довольна, что ли?

   И молчанием дала согласье ликовавшая душа. А Саше тоже стало хорошо, да так, что позабыл мужик про водку даже, в холодильнике ждала какая и сыр-бор из-за которой был весь. До супруги подошёл к кровати и прилёг ей под бочок, да так вот задремал, заснул. Однако вовсе не подумала мешать загадка. Понимала, что здоровый отдых перед выпивкой не лишним будет.

   Спит Сашуля. Спит супруга рядом, что привыкла ко звонкам нежданным, к суматохе мужа сборов скорых, неожиданных. А что не спать-то, на работу коль не нужно топать в рань, продрав глаза. Уж муж поди-ка обеспечивает так, как надо, невеликое своё семейство.

   Тишина. Супруги спят смиренно. Не трезвонит телефон, мешая. Сну присниться самый раз, а он и не замедлил кинофильмом брызнуть на сознания экран сюжетом.

   …Квасит Саша с капитаном Дзюбой в кабинете у себя, с коллегой – контрразведчиком, который служит при дивизии под оком строгим целой кучи командиров разных. Спирт технический, противный тянут из стаканов, заедая салом, тонко резанным да хлеба коркой. Захмелев, дивизионный громко, неприлично вдруг икнул и матом заругался непристойно, скверно. А потом, взглянув ехидно, нагло да с ухмылкою, сказал: «Сашуля! Вот гляжу я на тебя и вижу – не на пользу Чу тебе нисколько. От начальников вдали ты глушишь, многократно превышая норму, и к добру не приведёт такое. Погляди: одутловатость морды разгулялась; посмотри: мешочки под глазами некрасиво виснут, у меня подобных нету, кстати. Я красавец! КрасавЕц, а ты, брат, пропадаешь. Эх, давай-ка, что ли, к нам в дивизию, к начальству ближе! В рамках пусть тебя, заразу, держит!».

   Столь нелестные слова Сашуля снёс спокойно, так как был согласен с ними полностью, но признаваться в том нисколько не хотел и начал чушь плести наперекор сплошную: «От того моё лицо такое и мешки на нём большие эти, что работаю. Не сплю ночами. Бдю шпионов да вражин, а также в подопечных мне военных душах непотребную ищу крамолу. Задыхаюсь. Носом землю рою. И пашу, хоть далеко начальство. А у вас я, между прочим, слышал, геморрой врачи нашли недавно. От чего он взяться мог? Тут даже деревянному предмету ясно, малотрезвому пилоту то есть: от бессмысленной штанов протирки!».

   И от отповеди той правдивой поперхнулся, рассердившись, Дзюба, спирт в гортань его попал, и кашлем неестественным чекист зашёлся, а прокашлявшись, вскочил со стула и набросился на Сашу в гневе. Зарычал, свирепый мишка будто, да душить давай, хватать зубами… Только что это такое: оба вдруг, сцепившись, полетели в бездну… Тот полёт совсем не долго длился, а закончился в красивом море, тёплом, сказочном, к тому ж вдобавок из зелёного вина сухого. Помириться б в самый раз, поплавать да винца б притом попить на пару, но снести никак не может Дзюба оскорбления: вцепился в горло ошалело и в пучину тянет… Отбивается, как может, Саша, но каналья – пистолет, ну надо ж, неожиданно подлянку сделал: из штанов на глубину метнулся. Как тут можно не проснуться было?

   Встал, вздохнул он и к загадке снова неизведанной своей:

   – Вот видишь, – с укоризной обратился, – сны мне непотребные какие снятся. То в вине тону, а то теряю, как растяпа, пистолет казённый. Безобразие… А прав был Дзюба! Да и как ещё. Твоим капризам потакая, вдалеке от шефов вид теряю я. Гляди: мешочки на лице, одутловатость также, выдающая привычку злую, – всё то, душенька, твоя работа. Что молчишь? Неужто стыдно стало?

   А загадочка ему:

   – Сашуля! Стыдно, правда, но совсем немного, и прошу простить за то покорно, не имею меры, что и нормы. Но в виду имей, что нам без змия всё зелёного того ж не выжить. Пропадём мы без него, Сашуля.

   – Что за польза от змейка такая, не томи уже, скажи на милость? Разве быть она от пьянства может?

   – Вроде нет, но глянуть в корень если, можно запросто увидеть пользу. Алкоголь когда в крови, микробам неуютно в нём – сдыхают злыдни, и болеем от того пореже, дезинфекция – не польза разве? И потом, не забывай: начальство лишь тому даёт вперёд дорогу, вместе с ним кто пьёт и кто умеет проверяющих встречать красиво. Вот поэтому не мне, Сашуля, а тебе сейчас должно быть стыдно, что томишь, что ублажить не хочешь.

   – Хм! – довольно удивился Саша, – очень мудро говоришь, загадка…

   – Не хвали, а лучше брось скорее тугодумствия свои – да к делу.

   И вздохнув, сплеснул руками Саша: «Что поделаешь с тобой, плутовка». Он собрался не спеша, вздохнул и за машиной в гаражи поплёлся да на ней на завтрак в часть поехал.

   А питался же чекист бесплатно исключительно в столовой лётной, был персоною хотя земною, не летающей, притом вдобавок не имевшей пайковых. Чекистам не давали их, но к теме этой мы немного возвратимся позже.

   А пока к себе в часть едет Саша и молчит. Он весь раздумий полон, как сегодня тешить душу будет, где и с кем, сперва покушав плотно. Перед выпивкою кушать надо. С этой истиною тяжко спорить.

   Вот он, лётной пищи храм, а вот и симпатичный и уютный залик, то бишь «греческий», открыт в который путь начальству полковому только. В одиночестве присел Сашуля, так как все давным-давно поели. Ждать особо не пришлось: девица симпатичная в косынке белой колесницу привезла с едою.

   Улыбнулась:

   – Александр Иваныч! Выбирайте, так любезны будьте! И Сашуля взял с картошкой шницель и салатик из моркови свежей:

   – Всё пока, – взглянул хитро на деву, ну а тут и завстоловой прибыл, бывший прапорщик-стрелок, и очень так тепло спросил чекиста:

   – Как вам завтрак нынче, Александр Иваныч уважаемый? Как пища наша?

   – Ничего.

   – Рекомендую очень пелемешки со сметаной, просто исключительные! Тут недавно мы хохлушку-поваришку взяли. Так их делает – проглотишь пальцы, а под водочку – смолотишь руку.

   – Пелеменчики? А что? А можно!

   – Ну-ка, Надя, – крикнул шеф, – вези нам пелеменчики скорее, что ли.

   Фёдор Павлович (так звали зава), было видно, услужить как хочет, как старается вовсю уважить, отношение такое видя, улыбнулся особист довольно, подмигнув, мол, службу знаешь чётко, дальновидно понимаешь, мудро. Так держать, и на поддержу можешь полагаться завсегда. И пальцем поманил к себе Сашуля зава:

   – Фёдор Павлович, голубчик, надо тормозочек на двоих достойный.

   – Пять минут придётся ждать всего лишь. Сконстролюем коробчонку махом, за которую не стыдно будет. Вам Надюша привезёт, а я вот покидаю, вызывают что-то к Пересукину, к завбазой, срочно.

   Фёдор Павлович ушёл, а Надя тут же Саше привезла пельмени. Уколол один Сашуля вилкой, да и в рот его метнул, красавца. Правда, очень оказался вкусным.

   Рот салфеткою, покушав, вытер, а Надюша тут чаёк, компотик с пирожками привезла и кофе – блюдо третье, и ещё коробку из-под обуви, в ней что понятно.

   Вдруг хохлушечка жеманно эдак, демонстрируя красу, легонько поодернула плиссе-юбчонку, обнажая торопливо ножки, совершенно невзначай как будто:

   – Александр Иваныч, Фёдор Палыч вам коробку передал вот эту, – указала.

   Взял её Сашуля, в благодарность ущипнув за попу. Но, подёрнув ягодицей мило, не обиделась душа-девица, а всего лишь хохотнула только, окрылённая вниманьем сладким. Знала – кушает, поди, кто это в «зале греческом» один, какому стать любовницей совсем не лишне. Потому, собой красиво воздух раздвигая, не спеша Надюша поплыла, не торопясь, на кухню, непоспешностью понять давая: «Вы меня лишь поманите только – и я ваша без прелюдий долгих».

   А Сашуля, чай попив, поднялся и, икнув, живот тугой погладил, да и в штаб пошёл, как раз в котором находился кабинет чекиста. Для чего? А для порядка просто. На двери печать проверить чтобы, ясность букв на пластилине жёлтом и цифирок подтвердить в осмотре. Почему не поглядеть, коль рядом?

   Вот знакомая до боли дверца. Кабинет вот дорогой. А вот и пластилин, и по дощечке нитка сквозь него, а вот цифирки, буквы, будто их нарисовали только, о порядке говорят полнейшем.

   И хотел уже к машине было особист шагать, вполне довольный, как услышал телефон, звонивший в кабинете у себя, за дверью.

   Игнорировать не стал Сашуля сей звонок, а вдруг чего такое архиважное. Открыл скорее опечатанную дверь и шустро к телефону подскочил. Взял трубку. К уху плотно приложил и также:

   – Давыденко! – произнёс стандартно.

   – Индюков! – бас пропитой ответил – корпусного особиста голос. – Как там Снайпер, Барабашка как там? Никаких по ним подвижек нету?

   – Нет, товарищ подполковник, нету.

   – Да, – тяжёлый хриплый вздох. – Печально. Попрошу не расслабляться очень. Взял дела под свой контроль Андропов. До свидания.

   И недовольно трубку ткнул на телефон Сашуля. Давыденко поругался матом очень скверно, неприлично очень, как зачуханный технарь обычный, а не власти столп, опора строя.

   Неожиданный звонок напомнил о великих чудесах, какие в гарнизоне год творились пятый. Кто-то в ДОСе избивал сограждан регулярно, раз в неделю строго. Незаметно подойдя к прохожим ночью сзади, молотил нещадно. Невзирая на чины и званья, возраст, пол, людей лупил советских ни за что и ни про что, а после незаметно исчезал бесследно.

   И, казалось бы, ну что такого в избиениях дурацких этих, сплошь и рядом на Руси какие? Ан же нет. Отличен был феномен исключительно обидным фактом: пятый год уже спецы большие из милиции, из контрразведки не могли того поймать злодея. Потому был окрещён в спецслужбе Барабашкою ночной проказник. Подполковник Индюков слыхали, что поведал? Сам Андропов даже взял под собственный контроль позор сей.

   И не так бы то обидно было, полтергейст сей будь один, но два их бедокурили бок о бок дружно. Бьёт людей один, другой – животных, исключительно домашних, правда, убивает регулярно также из винтовки Драгунова строго. Не из снайперской лупи, тогда бы не ломало КГБ головку, что за фокусник такой, а так вот кагэбэшная статья – нарезка.

   И потом, стрелок сей странный так же, как и ДОСовский его коллега, был как будто в невидимке-шапке, испарялся моментально тоже, напоганив, с преступленья места.

   Руководство КГБ роптало, только тщетны все потуги были. Ни сотрудников столичных помощь, ни работа контрразведки местной не давали результатов должных. Убиенных нестандартно тварей список множился с неделей каждой. Полтергейст сей окрещён был Снайпер.

   О фиаско в Чу структур известных до генсека слух дошёл позорный. И частенько под хорошей мухой Леонид Ильич смеялся крепко над Андроповым. Так издевался, что обидно человеку было. Сам тем более когда-то в детстве в школу рядом там ходил в Моздоке.

   Помолчав, вздохнул сперва Сашуля, а потом опять ругнулся крепко.

   «Ишь, Индюк-то как, – подумал гневно, – Попрошу не расслабляться очень». МВД и КГБ всем скопом ничего совсем не могут сделать, а Сашуля пуп земли им, что ли?».

   В размышления душа вмешалась:

   – Очень правильно, Сашуля, мыслишь. У Андропова башка большая, пусть и парится, меня ж давненько ублажать уже пора настала. Не боишься, что надую губы, закушу что удила? А, Саша?

   – Ох, боюсь. Всё, уезжаем квасить.

   – Очень правильно, давай скорее, извелась я вся, страдаю прямо… Да, а кстати, не напиться нынче нам с тобой никак нельзя.

   – Чего же?

   – День рождения сегодня, Саша, предприятия, что вы создали с кочегаром с эскадрильи третьей, то бишь с Шуховым.

   – Да ну?!

   – А вспомни. Очень кстати он сегодня был бы.

   – Нет, душа, его, – ответил Саша, – аж в Хохляндии сейчас. Регламент на заводе самолёт проходит после тысячи часов налёта. Послезавтра возвратиться должен, напиваться нам одним сегодня.

   – Это плохо. Ну да делать что же? – согласилась с ним душа и смолкла.

   А Сашуля на портрет ещё раз поглядел, откуда зрил Дзержинский, и затем из кабинета вышел. За собою дверь прикрыл и снова пластилином опечатал тем же да на выход пошагал из штаба.

   Вдруг откуда ни возьмись навстречу из ТЭЧи сексот – сотрудник тайный, лейтенант старшой идёт Хлопушкин. Нету рядом никого. Доносчик поздоровался, кивнув, и бегло нашептал скороговоркой Саше:

   – Слух пошёл: из эскадрильи третьей кочегар дал технарю дрянь выпить, и тот было не откинул кони. До сих пор лежит в санчасти нашей. У начальства же совсем другая вроде версия. Считают, будто отравился сам палёной водкой, в магазине приобрёл какую.

   Удивился особист, волнуясь, на сексота поглядел: «Ну надо ж! Годовщина, почитай, работы без задоринки-сучка, и вот нам удивительный какой подарок преподносит вдруг судьба-индейка».

   Но расспрашивать не стал сексота тут же в штабе особист, а тихо, незаметно прошептал, как профи:

   – Загляни ко мне давай-ка завтра вечерком, как раз работы после. Буду ждать, а вот сегодня занят.

   И расстались, разошлись, как будто два разведчика с великим стажем, и никто их не заметил, стрелки.

   И мулило душу пусть, хотя и всеми фибрами гнала до змия, до зелёного дружка, однако Саша хмуро на злодейку глянул и вдобавок погрозил сурово: «Водка – водкою, а дело – делом».

   И направился в санчасть Сашуля, на отравленного глянуть чтобы.

   Встретил фельдшер толстозадый Вася.

   – Приболели, Александр Иваныч?

   – Нет, Василий, я как раз по делу. Где отравленный?

   – А кто?

   – Не знаешь? Что, отравленные есть другие?

   – Нет.

   – Чего ж тогда мне мОзги пудришь?

   – Голоконь. В седьмой лежит палате.

   – А к чему тогда вопрос дурацкий?

   – Для порядка, – не смутился Вася. – И потом, для разговора тоже, посещаете вы нас нечасто, потому поговорить охота.

   Улыбнулся особист.

   – Ну ладно. Проводи, потом оставь, Василий.

   – С удовольствием. Прошу, пройдёмте.

   И пошли, а у палаты нужной фельдшер бегло показал на номер да ушёл, как и просил Сашуля. Останавливал соблазн подслушать интересный разговор, что прямо к двери фельдшера тянул за уши. Только страх разоблаченья всё же удержал, и не коснулся тайны интересной КГБ Василий.

   Приоткрыл Сашуля дверь в палату:

   – Можно, Женя, к вам? – спросил.

   – Входите. Заходите, Александр Иваныч, а не то, поди, помру от скуки. Ни единой нет души в санчасти.

   И вошёл чекист в палату, туго дверь прикрывши за собой.

   – Дела как? – обратился как к большому другу, весь сочувствуя беде как будто, так к себе располагая мудро.

   Голоконь, слегка припухший, тихо:

   – Ничего, – ему в ответ промямлил, – вот живу, вот оклемался вроде. Но домой не отпускают, рано, говорят врачи, а мне больница надоела до соплей зелёных. Скучно так, что аж завыть охота. Одному лежать в санчасти то же, одному что выпивать на праздник.

   – Что случилось-то, скажи на милость?

   – Говорят, что аллергия вроде.

   – И какая ж аллергия эта?

   – А простая: на «Дубняк», что «горный». Водку в Чу у нас купил такую. Нет, настойку, Александр Иваныч, цветом схожую с травой известной – зверобоем и со вкусом тем же. Взял бутылочку, чуток от скуки пригубил и провалился будто, а куда? Совсем отшибло память.

   – Пил один?

   – Один как перст.

   – Так скучно. Лучше с чёртом, чем с самим собою. У Высоцкого есть, помнишь, песня?

   – Как не помнить? Не забыл. Однако душу очень потянуло что-то ни с того и ни с сего на мины. Сладь попробуй ты с заразой, с нею. И потом я наконец-то выпить не могу в своей квартире, что ли?

   – Можешь, Женя, ну конечно можешь, – успокоил особист и тут же аналогию отметил злую со своей тьмутаракань-загадкой: «Знаю, знаю, дорогой Евгений! О душе мне говорить не надо. У себя у самого такая ж беззастенчивая – свет тушите. Что захочет, вынь-положь заразе… Перед душами своими, Женя, мы бессильные лягушки словно пред удавом, захотевшим кушать. В пасть раскрытую шагаем тупо на погибель, «нет» сказать не смея, потому как душ гипноз всесилен».

   – Помнишь всё?

   – Конечно. Помню ясно. Как рюмашку опрокинул, помню. Как потом заколотило – тоже. Дверь успел как отворить в квартире, как белугою завыл… а после совершенно ничего не помню. Без сознания нашли соседи у двери открытой настежь, ну, и в городскую отвезли в больницу.

   – Шухов был средь них?

   – Нет, Шухов не был.

    Но заметил особист, что вздрогнул Голоконь, его вопрос услышав, и почувствовал, что слухи почву, безусловно, под собой имели.

   Он попристальней взглянул на Женю, ну а тот же, спохватившись:

   – Сам я ничего и никого не видел, – пояснил, – я был в отключке полной. Говорили, что орал, ещё что выворачивало как пружину… Только Шухова средь тех, нашёл кто, кто в больницу отвозил, не видел. А точнее говорить, не помню.

   – Хорошо. Что ж, до свиданья, Женя. Выздоравливай давай скорее.

   – До свидания.

   И вновь больного одного чекист скучать оставил.

   В том, что был к ЧП причастен Шухов, особист не сомневался больше.

   Фельдшер Вася проводил, и Саша только лишь идти хотел к машине, как вдруг Шухова увидел рядом, в штаб идущего спеша и явно разволнованного чем-то очень.

   – Шухов! Эй! – махнул рукой Сашуля. – Ты откуда это взялся, дьявол?

   – Полчаса как прилетели только, – кочегар пожал чекисту руку, – раньше сделали ремонт на сутки.

   – Ну а в штаб-то для чего так сразу, не позавтракав, столовой мимо?

   – В строевой иду.

   – Чего забыл там?

   И ругнулся кочегар, и вдарил кулаком в ладонь:

   – Штабные крысы там медаль мою найти не могут, пидорасы, награждён которой.

   – Потеряли?

   – Потеряли, суки! Говорят, по крайней мере, эдак.

   – А медаль за что?

   – За Север Дальний. В личном деле запись есть. Но только вот в реалии медали нету. Получили, но пропала вроде.

   – Замотали?

   – Чёрт их знает душу. Непонятное мычат чего-то бюрократы, в зад им стрингер ржавый! На марксухе, может быть, вопросов слишком много задаю корявых?

   – Всё улажу я, мой друг, не парься.

   – Как не парься?! Утащили, суки! Для коллекции, всего скорее, из начальников кому. Я слышал, замполит наш полковой значками увлекается совсем не хило. Вот и версия одна готова. Только кто им заниматься будет?.. И тебе не разрешит начальство за медальку Чебурашку трогать.

   – Не расстраивайся, я медальку отыщу твою, уверен будь в том, – засмеялся особист. – Пусть даже потеряли – у другого стырят точно так же: их учить не надо.

   Улыбнулся кочегар.

   – Обидно до поноса, понимаешь, Саша, до трагических соплей зелёных. Кочегарская задета гордость, честь профессии… Движки сумел я запустить без подогрева даже в сорок пять на минеральном масле, на питании своём вдобавок, без АПА, за это орден надо с лысым Вовой, со звездой Героя, а они всего – медаль-фитюльку. Так и ту же всё равно не дали. Прямо-таки наплевали в душу. И кому? Ведь самому от бога кочегару! Повелитель неба обязательно накажет тварей, отомстит за всё козлам, мерзавцам… Запустить ни у кого не вышло и с АПА, и с подогревом даже. Я один тогда пришёл на базу…

   – Знаю. Знаю. Разбирались, как же: на полмесяца тогда застряла единица в белых льдах Безмолвья. Небывалое ЧП в конторе. Каждый наш ракетоносец дальний на учете аж в ЦК – ткнул пальцем особист над головою в небо. – А коллега твой кабину начал греть воздушкою внутри, оболтус, так усердно, что возникла разность: плюс внутри на сорок пять снаружи. Пошутил с температурой мальчик. И пошло бронестекло по центру мощной трещиной от верха к низу. Экипаж встречал во льдах год Новый.

   – Как хотелось мне медальку эту для потомков сохранить, да видно – не судьба. Но удивляться глупо. В дураков стране не то возможно!

   А Сашуля:

   – Брось ты это, ладно, – успокаивать стал, – ту награду обязательно найду и лично передам, не сомневайся, в руки. Да, дружбан, хочу тебе напомнить, дата крупная у нас сегодня. Предприятию, что мы создали, годовщина. Позабыл поди-ка?

   – Тьфу ты, господи! Однако, память…

   – Память памятью, но только даты мне совсем запоминать не надо. Дата ставится на деле каждом, в разработке у меня какое.

   – Ну а я, себе представь, не помню и таких дел не веду, как ты вот. Только всё-таки, считаю, повод подходящий есть сейчас для пира. Не был дома две недели хоть и, но, однако же, готов позволить по программе оторваться полной. Разговор по делу есть тем паче.

   – Ну и чудненько! Как-раз закуски прихватил с собой, как знал, в столовой на двоих, предполагал как будто, что товарища сегодня встречу.

   – А за выпивкою надо ехать?

   – Нет, дежурит завсегда в машине: пол-литровая бутылка спирта, пять бутылок минеральной, местной, к ним прибавь ещё 0,7 портвейна. Всё в багажнике лежит скучает.

   – Так помчались. – И к стоянке молча вместе двинулись чекист и Шухов.

   А уже через минут десяток особиста «Жигулёнок» красный деловито к Чу-речушке мчался, окаймляла городок какая, словно радуга дугою чудной. Удивительных там мест, красивых, замечательных в достатке было.

   И в присмотренном местечке дальнем, под вербой расположились пышной. Одеяло расстелили, ну и разложили не спеша припасы. И стакана два больших, гранёных стали рядышком, солдаты будто.

   В них налил по сорок граммов где-то чистый спиртик особист, прозрачный. Минеральною водой разбавил пополам его затем и:

   – Выпьем, – произнёс, – за наш тандем фартовый!

   – За него! – кивнул согласно Шухов.

   Кочегар, чуть поперхнувшись, выпил, а Сашуля же довольно крякнул.

   – Хорошо-то как! – сказал, скорее захрустевши огурцом солёным, но, однако же, как свежий, твёрдым.

   Инженер, заев лучком зелёным:

   – Спирт хороший, – согласился, – правда! Исключительно какой-то мягкий! Рот не жгущий, не дерущий нёбо. Особист, взглянув хитро на небо, и затем – на кочегара, так же:

   – Знаешь, Шухов, что, – сказал, – давай-ка мы сейчас с тобой вторую выпьем не за что-нибудь – за власть Советов.

   – За неё? Чего же вдруг? Любовью не особенно пылаю к даме.

   – Это да. Но мы с тобою спелись только ей благодаря, голубке. Не Советская б когда властюха, так не праздновать бы нам сегодня замечательную годовщину.

   – Ничего не понимаю что-то.

   – Ничего? Ну что ж, поверь на слово. И за власть давай сначала выпьем, я ж потом приподниму завесу над неясностью.

   – Хозяин-барин. Пьём за власть, коль так охота, Саша. Повторили, и Сашуля:

   – Помнишь, начиналось-то как всё? – спросил вдруг.

   – Помню: вызвал ты меня, чего-то всё мутил, крутил, а после резко крышеванья предложил услуги. Не пойму я одного вот только: власть Советская при чём здесь, Саша?

   – Власть при чём?.. А власть при том. Сначала информация пошла формата: «…Кочегар из эскадрильи третьей, Шухов старший лейтенант, торгует автотехникой на всю катушку, перекупщики какую гонят офицеру из Москвы-столицы. Спекулирует товарищ нагло». И ещё сигнал:

   «…Преступник также уголовные наладил связи с винзаводами. Скупает оптом там спиртное на разлив, а после в Чу дельцам распространяет лихо. А из факта, что бесплатно поит сослуживцев и друзей знакомых, без ошибки сделать вывод можно: криминальный процветает бизнес, потерявшего советский облик, честь порочащего офицера посадить давно пора какого». Как, товарищ кочегар?

   – Сурово. Не рассказывал чего же раньше? Для чего хранил в секрете тайну.

   – А присматривался. Время, друг мой, царь и Бог всего на свете белом. Так не всё ещё, товарищ, это: электроника, одежда, кожа, заграничное добро иное – в сейфе тонночка бумаг хранится. А купеческий кураж в Ростове?.. Как облупленного, видишь, знаю.

   Шухов вздрогнул, про кураж как только речь зашла, кабак ростовский вспомнив, где поужинал когда-то славно, и румянец лёгкий щёки тронул.

   Особист, заметив то:

   – Вот видишь: фирма веников не вяжет наша, – улыбнулся широко, – всё знаем.

   По стаканам спирт разлил, а Шухов, чуть прикрыв глаза, Ростов представил.

   …В ОВГ как раз прошёл там только ВЛК, а в Чу шёл ночью поезд, и поэтому свободный вечер, исключительно приятный, летний, в ресторан с собой повёл за руку.

   …Рюмка первая – и грусть чего-то ни с того и ни с сего, как будто в душу лапами вцепилась кошкой. Коньячком её. Она сильнее, да ансамбль ещё достал попсою, доконал, грустить мешая тихо. Как заткнуть его? И как в полёте Шухов сложную решил задачу: до упора оплатив ансамблю, заказал ему играть весь вечер исключительно одну лишь песню, игнорируя других заказы.

   …Породило то сперва улыбки, после – смех, но гнев затем и ярость погулять в кабак пришедших граждан. Бесновались всех кавказцы больше, темпераментный народ, однако музыканты выдавали строго лишь заказанное им и пели, как «в такие мы шагали дали…». Макаревича творенье только. Ни лезгиночки тебе с проходом, ни цыганочки, ни буги-вуги. Ничего. Лишь только крыльев шелест птицы счастья в кабаке гудящем… И ушла печаль, вот жалко только: музыкантов в тот избили вечер…

   – Что задумался? – вопросом Саша оборвал раздумий ход, – не надо к сердцу близко принимать, дружище. Повезло тебе тогда серьёзно, что нарвался на меня, а то бы много горюшка хлебнул, товарищ.

   – Исключительная правда это. Но скажи мне, ради бога, только, власть Советская при чём тут всё же? Вообще она с какого боку прилепилась к нам – понять никак вот не могу, ни напрягаюсь сколько.

   – А при том. Когда тебя по плану разрабатывал, то понял быстро, в чём мы очень совпадаем, Шухов.

   – Это в чём?

   – А в нелюбОви к власти той же, всё опять к Советской нашей.

   – Объясни ту нелюбовь конкретней.

   – Объясняю. Ты частенько разве не говаривал о том, что власть вам, летунам да технарям советским, как оболтусам второго сорта, не даёт своё носить оружье?

   – Было дело, возмущался, правда. И считаю: так и есть, Сашуля. Не пойму лишь, почему такое. Неужели там, в Кремле, не ясно: офицер, боятся дать какому пистолет, не офицер, а быдло. Никого он защищать не станет без оглядки на живот… Вот, кстати, подтвержденье слов моих – Египет…

   – Ну, короче, недовольства властью демонстрация была?

   – Да, точно.

   – А и я ведь был обижен ею.

   – Это как?

   – С нас пайковые сняли с особистов, мы не люди вроде. Кушать словно нам совсем не надо. Не столпы, не стражи строя, будто контрразведчики страны Советов. И за что мне власть любить такую? Адекватною была обиде и реакция моя. Я морду сделал ящиком да двинул кушать в зал ваш греческий в столовой лётной, разумеется, совсем бесплатно. И никто мне не сказал ни слова. Так и кушаю досель, питаюсь.

   И потом. Когда вот эту общность ясно выявил, решил до дела приобщиться твоего. Не просто как нахлебник, а как друг-товарищ, нашей властюшке назло Советской… Вот поэтому причиной дружбы да коммерции успешной, общей, и является она конкретно.

   – Да, не думал.

   – А не надо думать. Ты скажи: под крышей лучше стало?

   – Разумеется, сомнений нету, – кочегар ему в ответ. – Ни глянь как, по статье любой лишь плюсы только. Хуже разве по асфальту ехать напрямик, не чернотрепьем гадким? Разумеется, совсем не хуже. Оборот пошёл резвей. Отсюда и рентабельность попёрла в гору. И потом: повеселее стало. Всё вдвоём – не одному, Сашуля… Я ещё люблю смотреть, менты как руки тянут к козырьку с опаской, документы поглядев крутые. Хорошо со всех сторон, коллега.

   – Ну, давай за «хорошо» и выпьем.

   Так и сделали. А после встали и, остыть чтоб, окунулись в реку да поплыли к середине брассом. Инженер слегка отстал, а Саша:

   – Догоняй давай, а ну-ка! – крикнул.

   – Догони тебя, – вовсю стараясь, кочегар в ответ, – мастак ты плавать!

   – В КГБ держать не станут хилых! – голос Саши полетел над гладью, утку дикую вспугнув, и взмыла птица вверх из камышей высоких.

   Возвратились. Да на грудь маленько, так, для лёгкого сугрева, взяли. И Сашуля, посерьёзнев, глянул на коллегу своего:

   – А что же о проколе ничего не скажешь? Почему я от сексотов раньше узнаю про то, о чём ты первым информировать мгновенно должен?

   – А когда бы я успел поведать про прокол, в командировке, что ли? Может, было мне к радистам надо обратиться, передали чтобы по КВ? По телефону, может, было надобно открытым текстом напрямую рубануть, Сашуля, поскорей скроили лапти дабы? Мы ж как раз в командировке были. Ты – сперва, и следом – я. Уж месяц как не виделись, как бизнес чахнет.

   – Ну, рассказывай.

   – Так слушай. Помнишь спирт коньячный, мы что брали как-то в По у сторожа Хамида-деда?

   – Помню. После улетел я сразу.

   – Оказался этот спирт отравой. Не узнай о том бабуля раньше, отравилась бы в составе полном свадьба целая, едрёна мама.

   – Ничего себе! Чеченец, что ли, развести вдруг захотел на деньги. Неразумно. Он ведь знал, проблемы наши полностью назад вернутся, повязали б за потраву коли.

   – Он, всего скорей, ошибся просто. Только чёрт его мамашу знает. Может, так за Шамиля обиду между делом вымещает хитро?

   – Может. Только не тяни с рассказом.

   – Ну так вот: ты улетел лишь только, и ко мне под вечерок приходит старушенция, которой спирт тот двести литров только что продали. Плачет бабушка, горюет: «Что ж вы, – причитает, – так меня, ребята, подвели – всучили дрянь-отраву? Свадьбу чуть не потравила к чёрту. Хорошо, хлебнул дедок намедни да конёчки не отбросил было».

   Рассказала мне старушка, значит, о страстях тех, ну а я же, олух, веря твёрдо, что не мог чеченец дать отравы, говорю бабуле: «Плакать брось. Того не стоит дело. Спирт отравлен коль – вернём деньжонки. Только быть того никак не может. То дедок твой хватанул, наверно, больше меры, или, может, даже аллергия у него к напитку. Мы проверим, – говорю, – давайте на подопытных моих гвардейцах, приведу их вечерочком завтра. Дай им вволю газануть, что выпьют, всё как есть верну с додачей крепкой, с компенсацией, само собою, за закуску – ставь чего получше. И увидишь всё сама конкретно».

   Успокоилась. Ушла старушка. Ну а я своим гвардейцам утром объявляю: «Кто нажраться хочет на халяву и, притом, от пуза?».

   Никого не оказалось против. И под вечер экипажем полным всем техническим рванули к бабке дегустировать продукт чеченский, был уверен как в себе в котором.

   В Лихоборовскую войско наше лихо прибыло, туда, где жили старики в хорошем доме справном, и конкретно приступили к делу: за обставленным столом уселись да по стопке для начала сразу. Алкоголь как алкоголь. Все живы. Только Женя Голоконь чего-то кочевряжиться вдруг начал: «Братцы, – говорит, – я не могу помалу первый раз, меня канудит эдак. Я стакашечку одну хотел бы пропустить ещё, а то же как-то и ни в жопе, и ни в роте будто». Кто мог против быть? Никто, конечно. Для того и приезжали, чтобы пить да кушать на халяву вволю.

   Голоконьчик тут и рад стараться. Шарахнул ещё один стопарик и довольным стал, хотел уж было закусить, да вот не вышло только. Ни с того и ни с сего как будто вдруг в раскос пошли глаза упрямо, неестественно и странно очень. Встал со стула Голый Конь и двинул к туалету семенящим шагом. Чуть прошёл да на сырую землю повалился и завыл надрывно: «Помогите! Умираю! Мама!».

   Стало гнуть его, вертеть как суку, электрического будто ската проглотил, а тот взбесился в пузе.

   И орёт, что мочи есть, и плачет, как ребенок, технарёк, да так уж стонет жалобно мужик, что души выворачивает к чёрту прямо. Ошалели мы. Стоим. Глазеем. А вот делать что, того – не знаем.

   Самый мыслящий в делах лечебных – старший прапорщик, механик Дятлов, отучившийся семестр в медшколе, говорит: «Ему побольше надо молока залить вовнутрь, кефира или даже простокваши просто. Молоко всегда любому яду первый враг, уничтожитель первый! В нём одном спасенье Жени, братцы!».

   То лекарство не искали долго: у хозяюшки – клиентки нашей только-только отелилась тёлка, и дала нам молока старушка. Мы к товарищу, а он юлою так и крутится, уж так и вьётся бедолага весь ужом, какого жарить начали живьём садисты. Антияд, а ну залей попробуй! Успокоить чтоб, толпою дружно навалились всей. С трудом огромным на пределе сил последних держим. Вроде стал чуток поменьше виться. Влить пытаемся лекарство в Женю. Только поняли – пустое дело. С сумасшедшею, с великой силой Голоконь сжимает зубы, так что ни старались сколь – всё бесполезно, даже капельки-граммульки малой в рот никак ему залить не вышло.

   Покумекали, и что же: зубы развели дрючком, брусок воткнувши для гарантии потом меж ними. Ничего не получилось снова. Молоко в рот не идёт, назад лишь с белой пеною обратно лезет. В общем, чуть не захлебнулся парень.

   После тех пустых стараний наших в страхе чувствую: исход летальный неминуемый с дубиной прётся, приближается, а мне, болвану, дом казённый замаячил чётко.

   «Катаклизм! Сашок! Беда!» – я понял. И в больницу за врачами дунул.

   Не в санчасть, само собой, поехал, в вытрезвитель городской подался, где начальником дружок мой служит.

   «Уж, наверное, таких случаев у врачей его довольно было. Знают, – думаю, – они поди-ка, что с отравленными делать нужно».

   Залетаю в вытрезвитель, друг мой оказался в самый раз на месте. Я ему: «Давай спасай, дружище! Отравился мой технарь вот только уворованным коньячным спиртом! Кони, чую, отодвинуть может!».

   И вот тут я отойду от темы, извини. Гляжу, лежит майор наш под простынкою, побитый крепко и как вроде не поддатый даже.

   – Это кто ж?

   – Наш эускадрильский КОУ – Королёв майор. «Чего такого, – друга спрашиваю, – он наделал?». Отвечает:

   «Мудачина этот на меня напал вот только в ДОСе. Свечерело как, когда стемнело, в маске сзади негодяй подкрался. Вот она из тонкой кожи, щупай».

   «Ну так вот, – друг продолжает дальше, – этот тип подходит сзади, значит, я домой когда иду беспечно, и набрасывается засранец. Кулаки-то, погляди, с ведёрко, по кувалдочке на ручке каждой. Хорошо, я обернулся, ну и увидал, что размахнулся пидор. Богу слава, от природы юркий. Увернулся и что было силы – всю как есть вложил в удар со страха, прямо в солнечное гаду бахнул – как подкошенный свалился сволочь…

   Тут наряд случайно мимо ехал… Ну и вот теперь лежит, балдеет негодяище – побили крепко. В КПЗ его отправим завтра. Документов никаких у рожи, и кто есть, не признаётся гнида. Как шпион молчит… Затих, как будто новоявленный библейский агнец».

   Вздрогнул Саша: «Неужели это Барабашечка, едрёна мама! Неужели это он, гадёныш! Если так – сверли в погонах дырки для одной большой звезды, Сашуля. Если так – начальство в жопу будет целовать тебя! Ну, Шухов этот!.. Нет, помочь ему с медалью надо».

   – Ну а дальше-то чего? Что дальше? Не томи, давай рожай скорее, – оживился особист.

   – А дальше, – говорю дружку, – ты, Алик, это: отпусти его, козла. Майор наш этот самый – негодяй. Одно ведь не подсуден МВД, придётся командирам возвращать засранца. А до пенсии ему осталось с гулькин нос всего служить, балбесу… Он и так уже наказан крепко.

   Согласился корешок уважить, и поехали мы с ним к старушке, эскулапа прихватив с собою, в вытрезвителе какой дежурил.

   Доктор начал то и это делать с Голоконем – бесполезно только. Всё ему по барабану будто. Извивается, орёт и плачет. Провозился врач совсем без толку полчаса и говорит: «Ребята! Не берите вы греха на душу, а везите-ка его в больницу. Умирает ваш товарищ, вижу! Забирайте поскорей отсюда, жив пока ещё, быть поздно может. Да и суд даст послабленье также, если вдруг исход летальный выйдет».

   Голоконюшку повёз в больницу.

   Мужикам своим сказал: «Ребята, разъезжайтесь по домам да крепко за зубами языки держите, не пришили групповуху дабы, если, бог не дай, возьмут за жопу. Лучше сам за всё один отвечу… Вы в беде не виноваты этой».

   Испарились технари, исчезли. Старикам вернул за спирт все деньги, как положено. Сказал им также, уничтожили отраву чтобы, не осталось дабы духу даже никакого от неё в помине.

   «В туалет-то можно слить?» – спросила старушенция меня, а я и дал отмашку, охломон: сливай, мол, чем оплошность допустил большую.

   – А чего же так?

   – А слушай дальше. Положил я на сиденье Женю, гнёт которого уже слабее и всё тише голосок какого: «Помогите! Умираю! Мама!».

   Привожу его в больницу, в город, но и там не дали ладу тоже. И тогда я наконец-то понял, что хана, что мой товарищ Женя не жилец уже на свете белом. Смерть ужасная дружка – вопрос есть только времени. И всё. Не больше. Осознал я в тот момент печальный, что беды большой один виновник. Вдруг ужасно захотелось плакать, малолетнему ребёнку будто. Только слёзы как застряли, словно в перепуганной душе, какая так болела, так уже болела, что мне очень стало плохо, Саша.

   И беспомощно сказал я: «Женя, друг, прощай! Когда на волю выйду, позабочусь о семье, детишках. Идиота, уж меня прости ты, обормота, не хотел такого».

   Правда, слов моих прощальных этих, к сожаленью, Голый Конь не слышал. Явно было не до них бедняге. Из последних сил за жизнь цеплялся божий раб, но ускользала только та сквозь пальчики, водица будто.

   И поехал я домой. Как зомби ненормальный еду весь. За день-то пережить совсем пришлось немало. Только чувствую: какой-то запах начал очень доставать противный. Вонь сильнее всё над Чу, который отходить ко сну тихонько начал.

   И что главное, оттенок чую дряни той, мне хорошо знакомый. Ёлки-палки! Догадался, понял! Ну конечно, это спирт коньячный, перемешанный с дерьмом в сортире! Смысл оплошности дошёл ужасный.

   Спирт в реакцию вступил, как видно, с экскрементами, и газ вонючий, получившийся при этом, бурно устремился из говнища в воздух и окуривать давай Чу вонью.

   Всё сильнее колобродил запах тот убийственный, гонимый ветром со станицы в спящий Чу спокойно. Разумеется, лез в ноздри нагло к чувадалам, сна людей лишая. Видел я, как зажигаться стали бегло в шахматном порядке окна.

   Запозднившийся прохожий всякий, нос зажав, спешил домой скорее. Проезжая, из машины видел я всё это, и досадно было от нашествия кошмаров жутких дня тяжёлого такого очень.

   «К одному оно одно!» – подумал, заезжая в свой гараж в тот вечер. Да к жене скорей, домой к супруге, что не спит, что ждёт, что сердцем чует нехорошее, колдунья будто.

   «Ну, – выкладываю ей, – Надюха! Сухари давай суши, родная! Я, твой муж, болван великий самый, белый свет ещё каких не видел, сослуживца отравил вот только», – и подробно про беду поведал. А потом и отрубился сразу под бочком любимой дамы тёплым, как снотворное свалил стресс жуткий.

   Шухов смолк. Ещё налил в стаканы спирт по чуть сперва, потом водицей минеральною слегка разбавил и глотнул. За ним Сашуля следом то же самое, минуты только отдохнуть совсем не дав:

   – Что дальше? – озабоченно спросил и нервно, сигарету разминая в пальцах.

   – А вот дальше, – продолжал рассказчик, – фантастическое нечто вышло. Просыпаюсь я пораньше утром и к покойнику иду в больницу.

   Семь утра. Вхожу в палату – тихо в горбольнице – и гляжу. О боже! Царь небесный наш! Живой Евгений! Только весь, как помидор, распухший! Щёки бледные, а нос пунцовый, прямо как у обезьяны жопа, у макаки, в зоопарке видел. Смех сдержал, но в кулачину прыснул.

   Раздвигая над глазами веки сразу пальцами двумя, Евгений на меня взглянул, на бога будто, и взмолился: «Помираю! Пива так хочу, что окочурюсь, если час промучаюсь ещё хотя бы! Принеси скорей, а то, блядь, сдохну!».

   – Вот сюрприз какой судьбы, Сашуля, получил я утрецом недавно.

   Побежал, само собой, за пивом на базар скорее. В Чу закрыто было всё ещё, на рынке только пива взять как раз возможно было. Покупаю там пивка, а также шашлычок к нему беру бараний и обратно к Голоконю мухой уж лететь хотел, но вдруг мыслишка тормознула. Говорит: «Дундук ты! Несусветный охламон, однако! Как Сашуля в КГБ служил бы, так пропёрли бы давно болвана. Дознаватели, конечно, спросят первым долгом: «Пил чего Евгений?». Ну и что же говорить прикажешь Голоконю твоему? Начнёт он что попало, бедолага, мямлить, да и выболтается, как пить дать. И раскроется бригада ваша. Дознавателей в сторонку надо уводить от криминала мудро, а не то беда нагрянуть может. От отравы отвести вниманье первым долгом непременно нужно. Аллергия, например, у Жени на им выпитый продукт случилась. Но представить надо так: питьё что не ворованное, то бишь наше, а законное, какое можно в торгсети приобрести свободно. Вот и всё, а аллергия – штука неподсудная ещё пока что.

   «И какой же подобрать напиток?» – обращаюсь я к толковой мысли. А она: «Такой, чтоб был похожим на горилочку, но чтобы явно отличался от неё при этом вкусом, запахом и цветом также. Потому как каждый в части знает, аллергии нет у Жени к водке».

   Я опять штурмую мысль: «Конкретней!». А она… Тут перебил Сашуля:

   – А она: «Дубняк», – сказала, – «горный» подойдёт, понепонятней чтобы».

   Кочегар глаза раскрыл большие:

   – Ты чего, мои читаешь мысли?

   – Не читаю я пока что мыслей, просто веников не вяжет фирма. Продолжай давай. Мне точки надо в деле этом все над «i» расставить, реагировать, чтоб знать, как лучше. Мало выплыть что по ходу может.

   И продолжил кочегар:

   – Ну, значит, мысль глаголит мне: «Бери бутылку тут в шашлычной и гони скорее к Голоконю с ней, в больницу прямо. Дай попробовать, понюхать Жене, дай взглянуть на этикетку также «Дубнячок», чтоб хорошо запомнил и чтоб мог потом сказать конкретно дознавателям своим досужим об ужасном аллергене этом: не ворованном, а том, который в магазине честь по чести куплен… И не станут ковыряться дальше дознаватели: не кругло в носе хитро-мудрость разгадать такую. И закончится кошмар дурацкий».

    Хорошо. Я докупаю, значит, «Дубнячок» и прибываю к Жене. Ублажаю бедолагу пивом, угощаю шашлычком бараньим и затем уже даю бутылку поглядеть, с собой принёс какую. Говорю: «Вот полюбуйся, Женя. Это тот как раз напиток самый, на базаре ты вчера который прикупил себе, а после выпил и возникла до какого также аллергия невзначай большая. Про бурду, что с экипажем квасил, ни словечечка – пытать как будут. Будто не было её в помине, а не то всем экипажем дыню в зад получим, да таких размеров, что не вытащить из жопы скоро. Не отмыться после долго будет от взысканий вереницы длинной».

    Голый Конь согласен был. «Дубняк» он «горный» тот чуток из горла выпил, и понюхал, и напиток крепкий подпихнул в себя пивком холодным. На глазах припухлость морды спала, с кожи мёртвая исчезла бледность, а вот нос таким, как был, остался: точка в точку обезьяны жопа.

    Обучение кончаю. «Женя, – на прощанье говорю, – ты скажешь дознавателям, что пил «Дубняк» сей лично сам один в своей квартире и сознанье потерял потом вдруг, а что дальше, ничего не помнишь. Аллергия, мол, и всё на этом… Ключ давай, я отнесу бутылку и поставлю на столе в квартире».

   Отхлебнул ещё Женёк чудесный аллерген и возвратил с ключами мне его. А я же в ДОС скорее и, как думал, так всё точно сделал. По расчёту всё прошло, по плану.

   – Нету слов. Ты молодчина, Шухов! – кочегара похвалил Сашуля, – контрразведка и разведка также вместе горько по тебе рыдают, аж ревут и льют ручьями слёзы! Операцию провёл чудесно… Обойдётся, значит, всё, жаль только, что звезду с погонов Жени снимут, как дать пить – к попу ходить не надо.

   – Почему?

   – А потому, что парень не впервые достаёт начальство дружбой крепкою с «зелёным змием». Командирам наплевать на эту «аллергию», от которой польза есть большая, но лишь нам с тобою – дознавание скорей закроют. А вот Жене – чести суд и званья пониженье на одну ступеньку. Я армейские порядки знаю.

   – Жаль. Товарищ пострадает очень из-за нас. Ему помочь бы надо.

   – Не волнуйся, отыскал Евгений всё одно б чего-нибудь на жопу. Таковецкая уже натура… Все по сто, а он, вот видишь, двести.

   Кочегара осенило.

   – Так ведь получается, нам небом спущен Голоконь. Все пьют по сто, он – двести. Представляешь, было б что, когда бы все, как он? Чего б тогда? Труба бы!

   – Исключительно труба, а также замечательной бригаде нашей горький, траурный конец, плачевный.

   – Помогай ему давай, Сашуля. Мы обязаны всецело Жене, повторяю я тебе, свободой. Философствовать не стоит больше. Наш Великий Покровитель неба наградит тебя потом за это.

   – Хорошо. Скандал замну. Но только будут хлопоты мои напрасны. Залетит ещё на чём-то следом обязательно твой друг весёлый.

   – Залетит – его проблема будет, а сейчас помочь – задача наша. Вдруг уволят мужика до срока?

   – А за то не беспокойся даже. Кто же выгонит в годах нестарых технаря в соку, пахать который, словно конь, на самолёте может? Разумеется, никто, конечно.

   И, вздохнув, чихнул Сашуля громко, утку спящую вспугнув, какая из прибрежных камышей взлетела недовольная, гнездо оставив.

   С Голоконем исчерпали тему.

   …Исключительно денёк хороший, ясный, солнечный такой и тёплый, офицеров разомлеть заставил, к разговору отобрав охоту. Задремали на песочке рядом.

   Особист, живот подставив к небу, смаковал о Барабашке мысли. Фантазировал и так и эдак на мотивы предстоящей встречи. Представлял, как подойдёт тихонько к Королёву на плацу и пальцем указательным поманит призрак, крови выпивший чекистов море.

   Сокровенное в мозгу лелея, капитан вдруг ощутил реально долгожданную звезду майора, на погонах ВВС какая хоровод из четырёх заменит.

   В грёзы сладкие вмешался Шухов:

   – Только после суматохи с Женей кое-что куда похлеще было.

   Особист насторожился:

   – Что же?

   – Преферанс не позабыл, наверно, ходят парами тузы знать должен.

   – Как не знать?

   – Так вот один туз с Женей – цирк опасный, а второй с соседом – удивительный спектакль, такой же увлекательный, забыть который не смогу уже до смерти самой.

   – Не томи.

   – Томить не стану, Саша. Ты уехал. Я сижу, кукую без копеечки одной шабашки. Крыши нет. А я уже без крыши не могу. Уже привык к комфорту. Клиентура за товаром едет, а его как раз и нет. Весь продан. Колобком, шаром кати на складе. Но опять же не хочу без крыши. Жду тебя. А тут ещё узнал, что на завод в командировку тоже будет надобно лететь, и скоро: самолёту подошёл регламент после тысячи часов налёта. С ним сидеть аж две недели целых в Белой Церкви предстоит, короче. И хотел уже, рискуя жопой, за товаром дунуть сам полями. Но накладка. Прогорел в моторе клапан, мать его. И стал мой транспорт. Делать надо, а когда, коль сутки оставались до отлёта только?

   И тогда я попросил соседа по подъезду своего, свозил чтоб в город По, не безвозмездно, ясно. Инвалидом был мужик: не гнулись ноги с детства у него в коленях. «Запорожец» потому, «тридцатку», в Соцопеке человеку дали.

   Согласился инвалид без слова. Рад уважить был, а также денег хоть каких подбить для жизни скромной.

   Приезжаем на завод к друзьям в По, а у них вовсю гай-гуй, попойка. Нет директора, и пьют без власти: начохраны, завспиртами, ну, и бензовозник, возит спирт который.

   Как гостей нас пригласили, ясно. И с соседом мы не против были. Мне, тем более, рулить не надо. Тут расслабиться велел господь сам.

   Ест шофёр мой – тёзка твой, Сашуля, и не пьёт, а я и ем, и квашу. Хорошо! Икры стояло вволю, чувадальской, браконьерской чёрной, только выловленной, малосольной. Не закуска чем, скажи, для спирта?

   Значит, кушаем, ведём беседу, выпиваем, а сосед мой Саша знай жуёт себе, как будто мышка, разумеется, как слон довольный, и молчит, сопя в две дырки только. «Вот застенчивый какой», – подумал я сперва и ничего плохого совершенно не увидел в этом.

   Но освоился когда немного, оклемался чуть когда калечка и внимание к себе приметил, вдруг вовсю раздухарился парень. Люди южные – они обычно снисходительны к калекам очень, благосклонны к обделённым жизнью.

   Инвалид мой это понял быстро, осознал свою значимость скоро, ну и стал качать права: «Пью мало, – говорит, – и то вино сухое исключительно одно лишь только. Мне, пожалуйста, домой налейте, – попросил, – хоть бутылёк с собою. Как приеду, за здоровье ваше обязательно с мамашей шлёпну».

   Магомет ему, что начохраны: «Под руками, – говорит, – сухого нет сейчас у нас, не пьём его мы. Виноград ещё не жали свежий. А от старого одна цистерна на заводе лишь осталась только, то бишь ёмкость от ж/д вагона, вертикально на попа стоит что, и один торец в которой срезан. Кран на ней законопачен нижний, работяги не тянули дабы. По приваренным ступенькам надо лезть до верха, взять винишка чтобы. Вот закончим пир, уважим сразу, а пока же обожди немного».

   Только тот как банный лист до жопы прилепился и одно талдычит: «Вы, товарищи, когда напьётесь, накулякаетесь, вас на ёмкость не загонишь никакой дубиной. Сам я слазаю пока, давайте, от стола не отрывать вас зря чтоб. На здоровьечко себе гуляйте».

    С укоризной, с состраданьем горьким поглядели на того Сашулю. У тебя мол, друг, не только ноги, но и также с головой не ладно. Я хотел уже упрямца матом остудить и урезонить малость, но взмолился тот: «Да вы не бойтесь, виноделы, сил в ручонках хватит. Вся из ног перебежала в руки. Знать должны, в чём бог обидел если, обязательно в другом добавит… Я по лестнице пожарной в школе на руках одних частенько лазил и ни разу не свалился даже». Мы ослины распустили уши, на спектакль таки решили глянуть. И, наверно, прогневили бога отношением таким к калеке.

    Ну, встаём из-за стола, шагаем до ангара, ёмкостя в котором в ожидании стоят. Подходим. Отворяем, входим внутрь компашкой. Снял с пожарного щита ведёрко завспиртами и подал артисту. «На, дерзай, бери, – сказал, – дружище, – на цистерну показал, – вино здесь то, что надобно тебе, сухое».

    Взял ведро калека мой, на руку нацепил его и вверх метнулся обезьяной, несмотря на то, что неподвижно вниз висели ноги. Не соврал, видать, про школу Саша. Интересно это было очень, удивительно и мы в ладоши циркачу заколотили громко.

    И успехом окрылённый полным, новоявленный артист рукою помахал нам с высоты: глядите, я силач какой, какой бедовый. А потом же в борт упёрся пузом, на ступеньке арматурной стоя на последней, и склонился, в ёмкость зачерпнуть вина ведёрком чтобы.

    Ну и что же? Лишь мелькнули ноги, видел я, и лёгкий всплеск раздался там вверху, над головами где-то. И барахтанье потом, мычание: «Утопаю! Помогите, братцы!». И вот тут мы осознали только положения трагизм жестокий: коль пойдёт циркач на дно, оттуда вверх живым поднять проблемно будет.

   Ваха громко заорал: «Полундра!». Сильно так, что зазвенело в ухе очень в правом у меня при этом. Все на лестницу метнулись разом, только узкая была каналья. Протолкались как бараны тупо, да без толку, почитай, минуту. Успокоившись, гуськом полезли вверх по ней. Шёл начохраны первым. Я последним. Вот достиг он верха и, в цистерну заглянувши, крикнул:

   – Пидорасы! С метр вина отлили! И свалился почему понятно!.. Всплыл! Вон всплыл!.. А вон опять уходит, топором да в глубину!.. Всё, амба!.. Без багра ловить – пустое дело!

   Я, на лестнице всех бывший ниже, юркнул ящеркой скорей на землю и к пожарному щиту метнулся. Снял багор с него, и ну обратно. По цепочке передал орудье. И как только Саша всплыл, под рёбра подцепил его крючком нехилым наконец-то завспиртами Ваха и безжизненное таки тело из убийственной пучины вынул.

   Осторожно опустили хлопца вниз по лестнице. На землю рядом положили и за пульс – ан нету совершенно никакого пульса, но сердечко шевелится вроде, малость самую, бедняжка, тлеет.

   – Массажировать давай, ребята, – закричал, – а то откинет кони!

   Дружно бросились Сашку на помощь, мять давай его, трепать, мутузить, и сперва пошло вино из легких, а потом глаза открыл, зараза.

   Перепуганных морганье глазок да таинственная бледность кожи, и вина ещё ядрёный запах, цепкий, терпкий, малохольно-пьяный, мне в кошмарах сниться долго будут. В душ Сашка потом, слегка отмыли баламута от вина сухого, а потом переодели в робу. И мальчишник завершился чудный скоротечным посошком, затаркой да отъездом от греха до дома.

   Ну и надо же – за По мы только, задремал я, и объезд шофёру безопасный указать не вышло. Он же, сука, не спросил, засранец, через пост напропалую дунул. Я ж когда глаза продрал, чуть было не свихнулся, чуть не крякнул крышей: мы по Чу уже у ДОСа катим. Говорю: «Ты как посты объехал, уважаемый циркач?». А он мне: «А никак не объезжал их вовсе. Улыбались мне менты, махали, будто другу своему большому». Разве тут не колдовство, Сашуля?

   Призадумался чекист:

   – Да, в деле, криминальном, беспокойном нашем случай правит – царь и бог всесильный. Одному ему молиться надо. Осторожность и оглядка хоть и не последнее, но перед ним всё ж, перед случаем, они бессильны. Вот представь себе, когда б мы свадьбу отравили всю к шутам, что смог бы сделать я? Да ничего, конечно. Резонанс на весь Союз пошёл бы. Докатилась до Москвы бы слава, а вот чтобы со Столицей ладить, денег нет таких у нас пока что.

   Значит, чтоб не рисковать, придётся дегустировать товар сначала, а иначе под фанфары вместе непременно загремим, Сашуля.

   – Станем пробовать из бочки каждой точно так, как те грибные люди… выбирали из рабов, которых, помнить должен, их владельцы, чтобы невзначай не отравиться дрянью – ботулизмом, гадость есть такая. Кстати, ты свой экипаж гвардейский весь грибным в составе полном сделал.

   – Не хотел я так. Всё случай этот идиотский подкузьмил, подгадил. Не того совсем желал, что вышло…

   – Ну, так выпьем же за случай, друг мой! За великого царя и бога – покровителя воров, к которым мы относимся как раз с тобою.

   Спирт хороший устремился снова в лабиринты организмов шустро, расслабляя, веселя, а также убивая мимоходом лихо нехорошие в телах микробы.

   Разморило. Потянуло в дрёму. И газетой «Комсомольской правдой», оказавшейся в машине кстати, особист прикрыл лицо от солнца да глаза затем закрыл блаженно. Шухов прессою укрылся тоже от лучей, и, кстати, «правдой» также – «Чувадальскою», попроще, местной. В интересном государстве нашем сколь угодно «правд» – бери любую. В каждом городе, в селенье каждом обязательно своя. А также есть рабочая, и есть такая, что колхозникам нужна особо. И т.д. Ну, и т.п. Короче, коли правдушку найти захочешь, обязательно найдёшь такую, по душе тебе какая только.

   Сквозь бумагу «Чувадальской правды» кочегар из облаков толстушку в небе ярко-голубом увидел. Захотелось по лучам забраться к ней скорей и поцелуем впиться в кожу белую на шее сладкой. Но вздохнул бортинженер, затеи сексуальной понимая тщетность. Он опять закрыл глаза и вскоре задремал под хороводы думок, деформировались в сны какие.

   Вот один. В штаб кочегар заходит. В строевой идёт, насупив брови, и к начстрою: «Где медаль, скотина?» – обращается. А тот же мямлит: «Потерялась. Ищем вот, но только всё никак её найти не можем». «Так умрите!» – достаёт ПМ свой инженер и в лоб стреляет точно побелевшему как лунь майору. Но оказия, беда – осечка… Жив начальник, он в штаны лишь только хорошенько наложил со страха. Сед как лунь и бел как смерть, а Шухов от души на весь отдел хохочет…

   Этот сон сменил другой, подобный. А Сашуле не спалось. Тревожно на душе у особиста было. Не давал никак рассказ покоя о случайной предпосылке страшной к происшествию, к ЧП такому, о котором и подумать жутко. Но известие о том, что вроде засветился Барабашка, очень веселило и вселяло веру в исключительно исход хороший, на удачу в криминальном деле и в ином, некриминальном, тоже.

   Но ЧП и Барабашка как-то отошли на план второй, оскому хорошо набив мозгам. Их место заняло совсем иное вскоре.

   «Нет. Конечно, осторожней надо. Без того ведь жизнь лафа-малина! Уникальное такое счастье выпадает человеку редко, а советскому – того подавно. Потерять его ужасно глупо. Взять вот, Шухов, день и ночь привязан, как кобель, к аэродрому, к части. То летает, то лелеет-холит самолёт свой на земле, гоняя черножопых технарей чумазых, невозвратные теряя нервы. А оклад у нас один и тот же. Также кушаю в столовой лётной. И шабашка пополам. Всё вроде справедливо, только я на службе день деньской не бью о палец палец. Кучерявее кому? Тут даже с бодуна не ошибётся лётчик.

   Это надо же родиться было в рубашоночке такой счастливой: в часть попасть, в какой начальства нету. Аж за тридевять земель начальство. Потому как на отшибе полк наш дислоцируется в Чу, и нужен особист всего один на часть всю. А дивизия на Украине, аж под Киевом она. А корпус? Корпус в Виннице, на Южном Буге. И в Москве штаб всей ДА, в столице. География – красивей нету.

   Ну, а это значит то, что бог я сам себе, хозяин-барин полный. И поэтому судьбы любимчик.

   Вот и царствуй – не живи, да делай всё, чего ни пожелаешь только: пей, воруй, грей сколько хочешь пузо да с девицами крути романы. Позавидует любой сотрудник фешенебельной разведки внешней.

   В квартАл пусть разок аврал – гулянка: прилетают проверять работу шефы грозные. А что им надо, мужикам, вдали от жён обрыдлых? Вдоволь водочки попить, поквасить. Хорошенько отогреться в баньке, ну и блуд ещё сокрыто справить. Все досель пока довольны шефы.

   Хорошо. Но замечаю, правда, злая дружба со «змейком зеленым» не к добру совсем ведёт, а к горю. От того как раз лица припухлость и мешочки под глазами также неприличные совсем такие.

   Осторожней со змеёю надо, деликатнее чуток и строже с непонятною душой-загадкой.

   И потом. Не красотища разве, что допущен к дефициту ближе, чем иной какой другой военный? Уж не лишнее никак подспорье. И продукты там и всё иное как-никак по госцене имею. Раза в три на рынке цены выше, так что Господа гневить не стоит…».

   «Правду» сбросив, закурил Сашуля… Продуктовый дефицит, конечно, хорошо, но и другой различный – не приличная поддержка разве? Вот на книжицах весною этой несказанно хорошо крутнулся. Пусть не так, как замполит наш, ладно, что завидовать, а всё неплохо.

   Книги – золото сейчас. Не купишь их нигде по госцене без блата. Замполит талон пилоту выдаст в «Военторг» на Горький «Мать» книжонку или там на «Изергиль-старуху». Помазок-технарь «Му-му» получит, что Тургенева. Ему с печатью разрешение дадут с дефисом замполитовым, корявым, беглым. А вот прапорщик, механик старый, тот рассчитывать лишь только может на Чуковского в обложке мягкой «Мойдодыр» там или «Стёпа-дядя». В том не вижу ничего плохого. С уважением раз лишний глянет помазочек на мочалку с мылом да помоется, гляди почаще, да внучонку почитает также поучительный стишок хороший.

   А вот я чекист – опора власти – получу литературу круче, чем пилот иль технарёк забитый. Я урву Дюма – отца, не сына, как написано на книжке каждой. Почему, того не знаю, правда. Может быть, не поделили что-то сын с отцом, но то совсем не важно…».

   Особист, закрыв глаза, представил инвалида, что тонул, и вздрогнул:

   «Это надо ж умудриться только багрецом да под ремень, а если б вдруг не вышло и под ребра б коли? Что б тогда? Тогда б кранты болвану. В печень ржавый тот багор пожарный или в почку мог войти свободно. Или в сердце – перспектива цимус».

   Мысль ужасную прогнал Сашуля и вернулся к дефициту снова: «А Дюма Сашок – мой тёзка то бишь – хорошо на рынке стоит нынче. Том трояк по госцене. На туче 30 р. одна идёт книжонка. Знать, собранье сочинений в двадцать толстых книг на шесть потянет сотен, чистой прибыли получим, значит, без шестидесяти ту же сумму. Две без малого моих зарплаты. Плохо чем? А Стёпа Цвейг? А Вальтер, то бишь Скотт, на пистолет похожий громким именем своим английским? И от них навар хороший тоже, сочинений брать собранья коли. У Дюмы чем пусть чуток поменьше, но, однако, всё равно отменно… А недавно Теодорчик Драйзер в «военторг» пришёл довольно кстати.

   Три комплекта – и кому? Конечно, мне один – не обойти чекиста, Кузьки маму покажу засранцам. Два собрания других, пришли что, в руки цепкие попали тоже: Чебурашко – полковой наш дятел – замполит одну себе захапал, а другую – сам начальник базы Пересукин, не досталось даже командиру полковому, вот как. Ничего, не всё коту сметана.

   А уж бизнес основной совместный – обалдеть – не встать. Давно, поди-ка, замполита переплюнул каждый, ну…» – и громко вдруг чихнул Сашуля.

   Тут разбуженный проснулся Шухов, недовольно поглядев на Сашу, стал отчитывать его:

   – Сашуля, ты чихаешь, будто бьёшь кувалдой, словно молотом кузнечным лупишь. Разбудил вот. Нет в тебе культуры никакой, хоть в особистах ходишь!

   – Не умрёшь. Чем спать, давай-ка лучше думать будем, как работать дальше.

   – Дегустировать уже решили.

   – Это да. Нельзя никак иначе. Только слух ещё давай распустим, завязал что навсегда со спиртом. И поить не будешь даром больше никого и никогда, запомни. Не подруга нам молва с тобою.

   – Да, любовница она плохая. Всё учтём и аккуратней будем.

   – Хорошо, когда в друзьях согласье. Я вот думаю, а что б сегодня не заняться нам с тобою делом? Отдохнули хорошо, попили. Что ещё? А позабыли-таки: завершаем без шабашки месяц. Разве виданное дело это?

   – Что ж, купаемся. В гараж за тарой. И вперёд. От замполитов как-то не пристало отставать, считаю.

   – Это точно. В соцсоревнованье с брехунцами в грязь лицом не вдарим!

   Кочегар слегка кивнул согласно.

   Искупались поскорей. Обсохли. Собрались. Потом в гараж за тарой, и скорее в город По, который в полусотне вёрст от Чу на север был всего – часок езды какой-то.

   Не пришла ещё пора для сбора виноградного сырья. И значит, не работал винзавод как надо, как положено, с нагрузкой полной, а в дежурном прозябал режиме. В том, когда процентов десять только всех работающих на работу ходит раза два всего в неделю. Для обслуживанья, для дежурства и по ходу что помыть, почистить, подлатать, да для семьи, для дома, безусловно, утащить попутно. Без зарплаты посиди-ка зиму, на луну, поди, завоешь волком.

   А завод когда стоит, охране не особо разогнаться тоже, но лафа – глаза не надо пялить и крутить неперестанно шеей взад-вперёд, туда-сюда-обратно. Лишь посиживай дреми, замкнувшись, положившись на собак-звоночков.

   Вот и По. Вот винзавод, который на окраине как раз у поля. Худосочный мужичок усатый вышел важно в хромочах военных. Словно бог с небес, с крыльца спустился сам начальник заводской охраны Магомет-чечен. Узнав знакомых:

   – Ба! – воскликнул. – Ну, какие люди! – засиял, заулыбался солнцем.

   А почувствовав спиртного запах от гостей, что исходил обильно, восхищённо произнёс:

   – Джигиты! На милицию не каждый может класть вот так же длинный член красиво!

   – А милиция чего пилотам? – согласился особист, чечену дружелюбно пожимая руку. – В небе правила совсем другие, – пошутил, – а мы пилоты всё же.

   Поздоровался и Шухов тоже с Магометом. Тот спросил:

   – Чего так это не было вас долго братцы?

   – Оболымотная служба наша, шабутная это всё. Особо не пошутишь с ней никак, с военной. «Нынче здесь, а завтра там», как в песне.

   – За товаром или так?

   – За спиртом. Ровно бочечку хотим затарить.

   – Есть одна – как раз для вас держали, для товарищей, друзей хороших, словно чувствовали.

   – Вот и чудно.

   – И потом вы, между прочим, кстати, – оживился Магомет, – у нас тут намечается мальчишник снова.

   Недовольно покривился Шухов, происшедшее с соседом вспомнив. То заметив, Магомет:

   – Да брось ты, кочегар, об инциденте думать, – успокоил, – прошлый раз который тут у нас произошёл. Навряд ли искупаться кто захочет снова. Погуляем, погудим давайте и отправим восвояси с богом, мусора по барабану коли.

   – Нам чего? Мы с вами рады очень пообщаться за бутылкой. Редко получается такое, правда, – согласился особист, – тем паче кочегар наш не летает завтра.

   – Ну и ладушки, – в ладоши хлопнул начохраны, – заезжайте, что ли, не мозолила глаза машина чтобы тем, кому того не надо.

   За столом прямоугольным вскоре у начальника охраны сели в кабинете мужики. Их было ровно пятеро: чекист и Шухов, Магомет и завспиртами Ваха да их родственник шофёр, который заправлял на бензовозе старом.

   Длинный стол накрыли грубо, просто, по-мужски, зато обильно очень. На кости лежал шашлык бараний, осетровая икра в тарелках. И лучок. И «Кармадон» – водичка, и в графине спирт, прозрачный, чистый. Белый хлеб ещё – лаваш нерусский.

   Первый тост был за гостей, второй же – за хозяев, справедливо чтобы. И вот тут как раз душа-загадка особиста захандрила снова. «Фи! Как спирт ваш надоел, Сашуля, – недовольная, сердясь, шепнула. – Где эстетика в напитке грубом? Где в нём чувства? Где букет красивый пребывает, что в хороших винах?» – и напыжилась, надулась снова.

   «Так чего ж, скажи на милость, хочешь?» – Саша к душеньке своей строптивой, а она: «Вина хочу, что пили мы с тобою в гараже недавно. Вот недурственное таки было…».

   «То готовили в Москву какое тут на этом винзаводе самом для Кремля?».

   «Оно! Оно, Сашуля! В ноги било, а башку, как будто и не трогало совсем. А вкус был обалдеть не встать, сушите вёсла!.. Фантастический, волшебный запах!..».

   «Помню. Помню. Что ж, спрошу, уважу, так и быть, твоё желанье это».

   И вздохнув, чекист спросил:

   – А нету вот того у вас винца, которым угощали прошлый раз, какое намечали на Москву кремлёвцам?

   – Есть и нет, – вздохнув, ответил Ваха.

   – Это как?

   – А так. Одна лишь бочка подготовлена как раз к отправке. С пломбой бочечка, вот в чём проблема. Невозможно грамм отлить оттуда… Не шалить, предупредил директор, со столицей так как шутки плохи. Лично сам везёт в подарок людям очень нужным, высоко сидящим.

   – Нет так нет, – опять вздохнул Сашуля, пожурив слегка загадку: «Видишь! Се-ля-ви! Икорку ешь, спирт кушай. Наворачивай шашлык бараний, а с эстетикой: с букетом, с цветом, с чудным запахом, убавь запросы, потерпи уж – не ребёнок малый».

   И душа, вдруг присмирев, легонько закусила удила, готовясь понести туда, куда не надо. Успокоил Магомет, сказал он:

   – Плохо знаете вы нас, ребята! Для кавказца пожеланье гостя есть закон, мы нарушать который никакого не имеем права. Морокуйте, предлагайте, братцы, как вина чуток отлить из бочки и при этом не спалиться глупо.

   Завспиртами, коренастый Ваха, с головою, очень схожей с дыней, и огромным круглым пузом жирным:

   – Путь, – сказал, – у нас один лишь только. С бочки пломбы снять да пробку вынуть. Слить продукт. Залить на место столько ж, но уже подешевей портвейну. И в порядке всё назад обратном, пломбу новую поставив, правда.

   – Риск большой, – вздохнул шофёр, довольно повозивший в бензовозе старом винной разности, – спалиться можно и притом ещё подставить шефа – ложка дёгтя бочку мёда портит. Шутки дохлые с Кремлём такие.

   Наступила тишина, какую сам нарушил особист:

   – Ребята! Перестаньте вы! Не парьтесь! Бросьте! Блажь моя хлопот не стоит ваших. Обойдёмся как-нибудь, не дети. Понимаем. В положенье входим. Знаем, склад такое что, а также матответственность, товар и пломбы. И, наверное, про Кремль слыхали. Спирт ваш мягкий и не пахнет даже, я считаю, он вина не хуже и по крыше веселее лупит, то, что именно как раз и надо… Ставим жирный толстый крест на тему.

   Но эффект от слов Сашули этих был обратным. Завело-задело горцев гордых, что не могут-таки, как положено, гостей уважить. И что смотрятся смешно довольно в их глазах они: придатком жалким, незначительным совсем к заводу, пролетарии простые будто, голожопые, живут какие на несчастную зарплату только.

    Магомет вдруг покраснел:

   – Ну, нет уж, – головою покачал, – не надо, – он сказал наперекор Сашуле. – Не имеем никакого права нарушать мы наш закон кавказский, настоящие кавказцы если.

   И закончились на том дебаты.

   А минут через пятнадцать где-то принесли бутыль с портвейном горцы. Трёхлитровая толстушка стала с этикеткою смешной «Томаты», и Сашуля капризулю-душу пожурил: «Ты прыть убавь немножко! Так нельзя! Неблагородно это, на себя всё забирать вниманье!.. Честь, хоть малость, знать должна, загадка!».

   И тотчас же по большим стаканам дорогущее вино разлили. Стали пить его затем, пытаясь смаковать сперва, но это скоро надоело, пить как водку стали исключительно напиток тонкий. Так не смог он, безусловно, тронуть ни букетом, ни особым вкусом, только жженье в пищеводах вызвал. Перешли опять на спирт, короче.

   И когда уже к беседе плавный намечался переход, то Алик – бензовозник заводской – вдруг вспомнил про концерт, дал прошлый раз который инвалид, и он спросил:

   – Ну как там, кочегар, циркач живой твой что ли?

   – Что с ним станется, скажи на милость, с ишачиною совсем безмозглой? Пьёт сухарик ваш себе да в гости как-нибудь ещё попасть мечтает.

   – А чего, и привези, – тут Ваха, а за ним и Магомет.

   – Он очень нам понравился стремленьем к жизни и напором, не у всех который есть мужчин вполне нормальных внешне… Надо баночку ему сухого передать. Как соберётесь ехать, обязательно напомни, Шухов.

   Кочегар кивнул, а Алик снова:

   – Но, однако же, ты, Шухов, мудрый – сразу разных две имеешь крыши. Что с одной случись, всегда другая под руками запасная тут же.

   Удивились офицеры очень, странных слов не поняв смысл, и Саша бензовозника спросил:

   – А что же то за крыша запасная это? Совершенно не врубаюсь что-то…

   – А чего тут понимать? Кто служит в нашем местном МВД – кавказцы, люди южные, каким калеку, инвалида западло обидеть. Никогда его они не тронут, даже если что сворует часом. Вот тебе и запасная крыша.

   – Вот тут дело в чём! – воскликнул Шухов. – Ну, а я себе башку ломаю, почему, когда приснул раз прошлый, беспрепятственно прошёл кордоны мой хромой. Менталитет кавказский, значит, главная тому причина.

   Незнакомое услышав слово с корнем «мент», шофёр легонько вздрогнул и ругнулся, а потом, прищурив левый глаз хитрО, сказал:

   – Не взять мне совершенно в толк никак ребята, почему вы так с ментами просто? Вроде ихнее начальство прямо.

    И Сашуля улыбнулся:

   – Мыслишь, Алик, правильно! Я есть начальство над милицией и, не по мне что, – пошутил, – перестреляю махом… В раз в лобешник вконопачу звёзды!

   И вот тут расхохотался громко повелитель бензовоза бойкий, так что даже со стола свалилась с минеральною водой бутылка. И друзья его, чечены, тоже захихикали в кулак, стараясь не особенно обидеть гостя, перебравшего спиртного явно. И закончив смех надрывный, Алик:

   – Александр, – на особиста глянул, – может быть, вы поглядеть дадите на оружие своё, какое офицерам не дают, я знаю.

   – Как не дать? На, посмотри, дружище, – удивился особист вопросу, – дам не только поглядеть, но даже пострелять, коль есть на то желанье.

   Из карманов брюк военных вынул пистолет чекист:

   – Он, вот любуйтесь! Неразлучник мой – близнец сиамский, брат родной! – Поднял как выше можно свой ПМ над головою Саша.

   У чеченов, у людей особых, у таких кому фетиш с пелёнок – пистолет, он бог кому с рожденья, больше не было совсем вопросов уж никак не к хвастуну большому, а к мужчине с главной буквы самой.

   Изумлённые, они смотрели с уважением, с восторгом детским на такого мужика крутого в их понятии. И в душах зависть к человечине большая зрела, не военно-пролетарской касты был который, а другой – особой.

    Пистолет имел, конечно, каждый уважающий себя чеченец, но вот только втихаря, а так чтоб эдак запросто носить, свободно, было это невозможным делом, с риском связанным большим довольно, за которое могли упрятать за решётку, как дать пить, на годы. Тут же нате вам – красуйся вволю и бабахай на здоровье вдоволь. Потому в глазах чеченцев вырос бесконечно высоко Сашуля.

    Продолжая поражать хозяев, передёрнул на ПМе Саша не спеша затвор:

   – Ну, что притихли? – подмигнул. – А ну, мишени ставьте!

    Алик первый выполнять команду резво бросился, шмыгнул за двери и мгновенно за окошком вырос. Отошёл во двор шагов на десять и торжественно поставил чинно в ряд бутылки – поллитровок восемь, в уголочке что припрятал сторож, и сейчас пришлись какие кстати.

   – Всё готово, Александр Иваныч, – доложил подобострастно Алик и обратно в кабинет скорее.

   Саша стал как раз в окна проёме, на бутылки поглядел, прикинув расстояние до них. А было, я так думаю, под тридцать метров. Ну и что ж? И расстрелял небрежно все бутылочки подряд, ни разу не промазав ни одною пулей… Не нуждался класс стрельбы в оценке.

    Отстрелявшись, опустил оружье новоявленный Вильгельм тот, Тэль что, и спросил:

   – Кому охота, братцы, пострелять? Всегда к услугам вашим.

    Головами закивала дружно вся компания, и Алик снова побежал в рядок бутылки ставить. Их осталось только пять небитых из уборщика шабашки жалкой.

   – Так, два выстрела даю на брата, – объявил чекист, обойму вставив в пистолет взамен пустой, – стреляйте! – Магомету протянул братишку.

    Израсходовали зря патроны все участники стрельбы, а Саша вновь блеснул и вновь, сменив обойму, не спеша все поразил мишени. И в карман штанов убрал сиамца.

    И, как будто спохватившись, Алик:

   – Эх! Да что же мы, – воскликнул, – братцы! За большого человека выпить непременно предлагаю стоя.

    Что ж, торжественно огонь-водицу за отличного стрелка подняли. Ну, а тот, как самовар натёртый пастой ГОИ, весь сиял довольством.

    Бензовозник же, кусок большущий доставая осетра, промолвил:

   – Вы, конечно, Александр Иваныч, – человек! Величина – мужчина!.. Как из снайперской винтовки бьёте… Нет, ещё, пожалуй, лучше даже. А майор вот ваш совсем недавно не попал в свинью в упор, мудила. – Алик в стороны развёл руками, демонстрируя размер мишени. – Можно разве не попасть в такую? Так стрелял из Драгунова чудо да с оптическим ещё прицелом.

    И услышав то, Сашуля сразу протрезвел, сошла вся хмель мгновенно, будто не было её в помине. Мыслей вспыхнувших удар заставил жилы вздуться у виска, и потом лоб покрылся моментально густо. «Снайпер! боже! Неужели Снайпер!? Ну, конечно, он, голубчик, это!» – застучало в голове Сашули. Покачнулся от восторга даже особист, чуть не упав со стула, что компании понятно было: колобродит алкоголь, дуркуя в организме мужика, который малость лишнего хватил спиртного.

   Только взял себя скорее в руки особист, скрывая радость ту, что распирала, и меж делом вроде захмелевшего спросил шофёра:

   – Офицер был, видно, пьяный очень, что в упор не застрелил свинюшку?

   – Совершенно был майор не пьяный, даже больше – как стекляшка трезвый.

   – Это как же? – усмехнулся Саша. – Трезвым был и промахнулся, что ли?

   – Промахнулся. Со второго раза укокошил хорошуню только… Он лицом ещё такой мордатый, крепко сложенный, при мышцах мощных и в плечах сажень косая с гаком. – Алик вширь развёл руками снова.

   – Странно-странно. Даже очень странно. Просто верится с трудом, – и Саша удивления сыграл гримасу. – Чтоб военный? Чтоб вот так? Вдобавок из винтовки Драгунова чтобы. Согласитесь, тут туфтою пахнет.

   А шофёр:

   – Да сам я лично видел убиения процесс дурацкий. В Чернояровской как раз станице, где и было всё, гостил у тестя. Агрономствует он там в колхозе. Никакой туфты тут быть не может, уверяю вас, клянусь Аллахом.

   – Ну, рассказывай тогда сначала, – дружелюбно попросил Сашуля.

   И шофёр ему:

   – Ну что же, слушай. Дело это ранним утром было. На станицу лег туман мощнецкий. Молоко – хоть глаз коли, хоть выбей. Мы с тестюхою у дома курим, на скамеечке присевши рядом, по рюмашке пропустивши спирту. А живёт мой агроном в домишке, деревеньки на краю который. Ни с того и ни с сего туман вдруг разошёлся, и глазам предстала увлекательнейшая картина: «Жигулёнок» на просёлке пыльном. Впереди него свинья, вверх рыло задрала и на капот глазеет. Ей бы дурочке до дома шлёпать, бестолковой, а она таращит знай на технику глаза тупые. Догляделась. Открывает, видим, дверь машины ваш майор мордатый и с винтовкой из неё выходит. Подошёл почти вплотную к хрюшке и шарах в упор, да только мимо. Со второго укокошил раза ворошиловский стрелок-мази– ла. – И потворствуя привычке, Алик широко опять развёл руками.

   – Ну, а дальше было что? – Сашуля осторожно так спросил, тихонько, не спугнуть удачи птицу чтобы, прилетевшую нежданно кстати.

   – Дальше что?.. Глаза с тестюхой пялим на военного того и видим, завороженный стоит он, будто и не движется, на хрюшку только ошалевшими глазами смотрит.

    Мы к нему. Он ноль на нас вниманья, прямо, кажется, в гипнозе будто. Хорошо, не растерялись с тестем, и пока был снайперок в отключке, я из рук его винтовку вырвал да прикладом по башке уважил, а тестюха за верёвкой сбегал. И скрутили негодяя махом. А потом уж подошли крестьяне.

    Кашлянул, остановившись, Алик.

   – Ну, а после в сельсовет поганца председателю под очи ясны потащили, был пока в отрубе. Я прикладом-то ему заехал от души. Как не пришиб, не знаю.

    Головин сейчас, дружок мой, Федя заправляет в том колхозе справном. Фёдор Ванычем зовут. Ну, значит, притащили мы к нему майора. Оклемался тот. Попался, понял. И скорее повалился в ноги к председателю, как баба плача:

   – Дорогой, не выдавай! – взмолился. – Все убытки возмещу и сверху дам ещё, попросишь сколько только. А иначе не летать мне больше!

   Фёдор Ваныч пощадил засранца. Деньги брал с него, не брал – не знаю, а вот в кассу заплатить заставил, как положено, как честь по чести, возместить ущерб колхозу дабы. В бухгалтерии приходный ордер даже выписал козлу бухгалтер. Видел сам, как брал стрелок бумажку. Даже слышал 205.17 насчитали перевеса после.

   Алик кончил. И вопрос последний наконец ему задал Сашуля:

   – «Жигулёнок»-то какого цвета?

   – Цвета липы молодых листочков.

   Совпадало всё с майором, точно с Вербовым, что в эскадрилье первой старшим штурманом летал лет пять уж.

   «Вот и Снайпер тут как тут! Удача! Отстрелялся полтергейст поганый!» – с удовольствием подумал Саша, засияв, а кочегар, узнавший новоявленного снайперочка, удивился не на шутку вовсе: «Это надо же какой дурила!». Давыденко ликовал, в нём радость расходившимся вулканом била. Представлял он, как позвонит завтра прямо утром в «пентагон», как чётко с расстановкою доложит, с толком. Удивятся как, как восхищенье в телефонную польётся трубку, будоража похвалами душу.

   Саше было хорошо настолько, что, сияющий, приятным тоном попросил:

   – А нам чего бы братцы не пройтись по винзаводу вместе? Не расширить кругозор чего бы? Спешка всё у нас одна, да деньги, да коммерция, а жизнь проходит между пальцами водой бесцветной.

   – Очень правильно, – воскликнул Ваха. – Есть взглянуть у нас на что. Не только производство вам покажем наше, но и парк, назвать нельзя иначе территорию: лелеем, холим всей душой, как не любить кормильца?

    Встали разом и пошли. А вечер накрывать стал По вуалью тонкой, и на небе появился месяц. Свет его рождал пикантно тени, что в шикарную картину парка добавляли колорит особый.

    По периметру у стен, а также асфальтированных вдоль дорожек голубые в ряд стояли ели.

   – Ёлок, туечек красивых разных насажали, в дендропарке словно, – завспиртами пояснил. – Есть даже экземпляры обалдеть какие, в «Книге красной» что найдёшь не сразу.

   – Ну, загнул, – убавил пыл коллеги начохраны Магомет, а Ваха, не заметив замечанья будто, продолжал невозмутимо дальше:

   – Жаль вот, цветики уже уснули, а не то бы тут такое было! От безумства акварели сразу зарябило бы в глазах похлестче, чем от солнышка, когда в зените.

    Магомет прервал:

   – А всё же, братцы, власть Советская у нас что надо. Жить даёт, ей дай Аллах здоровья.

    Мысль ту Ваха поддержал, вздыхая:

   – Помудрее старики какие, те открыто говорят, что власти никогда у нас не будет лучшей.

   – Вот ещё не рисковать когда бы, – бензовозник уточнил, – тогда бы вообще великолепно было.

   – Вот заладил, – возмутился Ваха, – не рискуй! Живи себе спокойно на зарплату, поживай – не кашляй! Брат как раз твой, Саламдин, мечтает день и ночь о бензовозе старом и во снах его как манну видит. Как появится, глазами сразу начинает пожирать машину. На космический корабль как будто, на угробленный «Зилок» взирает, от желания роняя слюни… Даже бабу так мужик не хочет. Ну а ты, – махнул рукою, – дятел!

    Тут взорвался бензовозник тёртый.

   – Риск он риску, Ваха, рознь. За риск тот, что тягаю за собой на «ЗИЛе», не мешало бы лаве покруче… Я везу. Я принимаю первым весь удар… Меня с поличным схватят, если что, а там статья до вышки…

    Наступила тишина, какую, спохватившись, сам нарушил Алик, осознав, что наболтал под мухой не того совсем:

   – Я-то к чему ведь? – как оправдываясь, – не к тому я, что завязывать пора, что трушу! Вовсе нет! Заела зависть просто к корешку, который свинок дохлых на «Газоне» с свинзавода возит. Свинокомплекс я в виду имею, в Чернояровской какой станице.

    Удивление друзей, вниманье ощутил к себе шофёр.

   – Так вот я позавидовал чего. Дружок мой каждый день свинюшек дохлых возит на огонь, а сам такая шельма, выбирает посвежей какие, поупитанней и прёт на рынок. А, представьте, в сутки дохнет тварей то десяток, то – порою сотня… За свежак идёт мясцо, который на базаре нарасхват и также за хорошие довольно деньги.

   – Что ты ноешь! – вновь взорвался Ваха, вспыхнув весь, – ты говори конкретно.

    В тишине повис вопрос, и Алик фантастическую выдал цифру, суть которой до мозгов не сразу собутыльников дошла. Когда же вняли ей, оторопели разом и в молчанье простояли долго.

    Вышел первым Магомет из шока:

   – А не врёт твой корешок случаем?

   – Нет, не врёт. Я достоверно знаю… И, что главное, ни грамма риска. Что быть может за свинюшек дохлых?.. Представляете, всего три класса у оболтуса, а заправляет, будто первый секретарь обкома. Вот, товарищи, дела какие – кто как кот, а кто как пёс дворовый.

    Почесали лбы чечены грустно. А Сашуля же, слегка губою вожделенно поведя, подумал: «А однако же, полезно в люди выходить вот так. Лавиной валит информация, цены которой не сложить… И шоферюжкой, кстати, не мешает подзаняться тоже, буратинушки такие редко попадаются халявно в сети…».

    Настроение друзьям-чеченам совершенно перепортил Алик, по доходу вдруг поставив ниже свиновоза всех. И этим самым всю к экскурсии отбил охоту.

    Обсуждать друзья не стали больше информацию убойной силы. И напомнил Магомет:

   – Стемнело. Тарить вас пора настала, гости.

   – Да, – Сашуля согласился, – правда. Честь давно бы знать пора да ехать.

    И пошли. И поравнялись только с винным складом, как воскликнул Алик:

   – Там, – рукою показал, – цистерна, тезка плавал ваш в какой недавно. Поглядите, Александр Иваныч?

    И Сашуля посмотрел внутрь склада сквозь раскрытые ворота настежь. Не увидел ничего во мраке и спросил:

   – А то вино сухое, работяги слили что, долили?

   – Обижаете, – ответил Ваха, – на заводе мы блюстим порядок. О хищениях на нём и кражах не доводим мусорам и мусор не выносим из избы, как это говорится в поговорке русской.

   – Это значит – там вина до кромки?

   – Разумеется. Почти до верха, – Магомет ему. – Порядок полный.

   – Замечательно, – Сашуля снова, – я, товарищи, вот что придумал. У меня всегда в кармане правом пистолет, а вот баклажка – в левом.

    И достал тотчас из брюк защитных особист из нержавейки фляжку, два ружья и два оленьих рога украшали хорошо какую. Дополняла красоту вещицы позолоченная пробка. Саша, улыбаясь, на хозяев глянул:

   – Магомет, – сказал, – а как бы прелесть эту вот мою винцом наполнить тем сухим, в каком трюкач купался?

   – Нету проще ничего, – ответил Магомет ему, – сейчас наполним.

    Но Сашуля возразил:

   – Нет, сам я на цистерну влезть хочу и также сам наполнить сей сосуд желаю… Никогда ещё не видел столько разливанного. Взглянуть охота.

   – Ну-ка брякнетесь в вино, как тёзка? – начохраны пробурчал с опаской.

   – Не волнуйтесь вы, – опять Сашуля за своё определённо взялся, – не калека, а чекист я всё же, с детства самого со спортом дружный. За меня переживать не надо.

    Покориться пожеланьям гостя оставалось тут чеченам только.

    Что ж. Зашли в открытый склад гурьбою и к цистерне подошли заветной. У её подножья кучей стали. И по лестнице железной, узкой осторожно вверх полез Сашуля.

    Вот вверху он. Вот уже упёрся животом не толстым в край цистерны, глянул внутрь, слегка к вину склонившись, а его у кромки близко нету. Пролетарии обратно слили, ведь не только у охраны семьи.

   – Слили, сволочи! – вскричал Сашуля. Эхо голос понесло по складу. А потом, когда утихло эхо, пояснил, вздохнув, внизу стоящим: – До поверхности тут с метр примерно.

    У цистерны же пока чечены громко гневались, Сашуля вынул фляжку плоскую из брюк военных. Позолоченную пробку живо отвернул, в карман запрятав снова, чтобы вдруг не потерять случайно. Крышка – ёмкости любой основа. Без неё, что чемодан без ручки есть баклажка, наливать в такую всё равно что в решето, без пользы.

    То проделав всё Сашуля ловко перегнулся через борт да фляжку опустил затем в вино, какое забурлило, пузыри пуская, вытесняя из сосуда воздух. Только надо ж! Луч луны, вбежавший в склад сквозь окна, внутрь цистерны прыгнул, безалаберно резвясь, и бликов горсть, шутя, швырнул в глаза чекисту, будто перцу иль чего похуже. Тот, опешив, потерял в пространстве равновесие – и бульк в пучину с нержавеющею фляжкой вместе.

    Всплеск услышав, всполошились сразу на земле. Что было силы Ваха моментально заорал:

   – Полундра! – умножая невесёлый опыт.

    Магомет свечою вверх, а следом устремились остальные, только Шухов в сторону рванул другую: до пожарного щита метнулся и к компании наверх скорее. Передал друзьям багор пожарный да притих, внимая звукам сверху. Магомет был выше всех. Он видел, как отчаянно со смертью бьётся утопающий чекист, как брызги от него во все летят сторонки. Бесполезно только всё, напрасно. Не багор когда б пожарный длинный, безусловно б, утонул Сашуля. Но, схвативши хваткой мёртвой древко, подгоняемый великим страхом, по нему, как по шесту в спортзале, до спасительной добрался кромки, до дрожащих крепких рук чеченца. Катастрофа миновала снова.

   Особист уже внизу был вскоре. Он разделся. Искупался в душе для рабочих в заводском и выпил для сугрева полстакана спирту. Лишь потом вздохнул свободно только. Ну да что это? Гляжу, Сашуля – боже мой – вдруг побледнел ужасно!

   – Пистолет! Мой пистолет! – затрясся. – Мой братишка! Мой близнец сиамский, вместе с фляжкой утонул, несчастный! Только пробочка одна в кармане.

   И совсем не из простых задача ни с того и ни с сего возникла. Пистолет поднять со дна цистерны, на попа что, посложней, пожалуй, человека чем иного даже из пучины на гора доставить. Глубина-то ведь – длина цистерны, что ж/д, и что совсем не мало.

   «Как же быть и что же дальше делать?» – в головах заколотило пьяных, молотками застучало гулко в веществе мозгов, обычно сером, исключительно без толку, правда.

   Бортовой же инженер, привыкший нестандартные решать задачи, возникающие вдруг в полётах, в переплётах и похлестче бывший, отыскал, как и всегда, решенье:

   – Этот случай не простой хотя и, но решаемый вполне. Поднимем мы братуху твоего, Сашуля!

   Все уставились на кочегара, ну а тот:

   – Нужны мне будут, братцы, – говорит, – всего магнит с верёвкой.

   Инженера мысль простая эта и понятная дошла мгновенно до компании. Нашли верёвку да магнит с полкирпича размером. И оружие вернулось вскоре непосредственно чекисту в руки.

   Так как мокрая насквозь одежда стать сухою не могла столь быстро, ехать чтобы в ней возможно было, то Сашуле принесли сухую. Облачился он в костюм рабочий, по размеру подошёл который, и ПМ в сухой карман засунул.

   И затарившись, а также выпив на прощание по сотке спирта, покатили офицеры молча в город Чу, что почивать сбирался.

   Ольга – Сашина жена, смиренно в спальне спавшая одна, услышав слабый скрип входной двери, не встала: к поздним эдаким визитам мужа за супружество давно привыкла и из сна не выходить умела.

   Так спала б она себе спокойно да вставать не собиралась, если б запах, в душе до конца не смытый, в нос не вдарил нашатырным спиртом. Зачихав, жена глаза открыла. Заворочалась. И, боже правый, в свете лучном увидала в спальне незнакомую фигуру чью-то, пробирающуюся к ней тихо.

   Завизжала. Заорала дико. Только вопль её на взлёте самом оборвался, потому как Саша свет включил.

   – Чего орёшь, женуля? – урезонил. – Не признала, что ли?

   И жена залепетала:

   – Саша! Как узнать, когда в чужой одежде? В темноте? Когда противный запах удушающий сжимает горло? Нарядился для чего, как клоун?

   – Спецзадание, Ольгунь, такое, – отвечал жене чекист, – наверно, где служу, ещё, поди-ка, помнишь?

   – Как не помнить?

   – Ты к любым сюрпризам быть готовою должна, Ольгуша. Вот в вине пришлось купаться нынче, драгоценная моя, и даже было чуть не утонуть при этом.

   – Расскажи.

   – Секрет большой, однако согрешу, одной тебе на свете выдам тайночку большую эту. Представляешь, довелось ловить вот настоящего шпиона, Оля. Оказался прохиндюга мурым. Я – за ним, он от меня, каналья. И ведь надо же козёл: в цистерну нырь с вином и в ней на дне прижухнул. Кое-как достал врага багорцем. Провонялся весь насквозь, как сволочь.

   – А чего он так, шпион? Сдурел, что ль?

   – Не сдурел. Наоборот. Он просто с ядом ампулу посеял где-то, и живым не доставаться чтобы, утопиться вдруг решил, мерзавец. Да напал не на того, соколик.

   – Наградят тебя за то, Сашуля?

   – Наградят. Не сомневаюсь даже. Раньше звёздочку дадут большую.

   – Лезь под душ, шпионолов.

   – А это совершенно бесполезно, Оля. Со стиральным порошком мочалил битый час, поди, наверно, кожу. Остаётся алкоголя запах.

   – Постелю тогда давай на кухне, – Оля молвила. И скоро порознь благоверные заснули сладко.

   А у Шухова другой сценарий поздней встречи был с женою ночью. Та узнала от подруг о том, что возвратился самолёт супруга с ремзавода ранним утром самым. Не спала она, ждала, волнуясь. А когда явился тот «хорошим», то, особо не журив, сказала:

   – Я не спрашиваю, где надрался, игнорируя семью. Одно лишь, дорогой, тебе хочу заметить, дружба эта с полковым чекистом до добра не доведёт: таким же алкашом и забулдыгой станешь, поведёшься с ним когда поболе.

   Не ответил на жены ворчанье ничего бортинженер и молча, виновато рядом лёг и тихо – не заснули, правда, долго после…

   А наутро особист встал рано и на службу как огурчик трезвый да побритый к девяти поехал. Первым долгом в «пентагон» начальству сообщил: «Установил конкретно, полтергейсты кто, веду работу!».

   И, конечно, похвалили Сашу, но, однако же, не с тем апломбом, ожидал какой чекист. И вместо предложения звезды майора из Москвы гнусавый голос хрипло посоветовал: «У вас ещё там два крутых феноменальных дела, на учёте что ЦК, – в станице райотдел почти сожгли, есть жертвы. И ещё из автоматов граждан в ресторане расстреляли также в крае вашем три – представь, десятка… Опыт есть у вас большой – дерзайте… и чекистам помогите местным».

   «Вот те нате вам и хрен в томате!» – не на шутку удивился Саша. Разобиженно насупил брови, отношение к себе такое, чем не зная объяснить: «Чего вдруг дифирамбов нет? Восторг и радость почему ключом не бьют горячим? Мусоров перестреляли, ну и что с того? Из США шпионы их с похмелья замочили, что ли? Красной ниткой шито тут – бандиты. Вот и пусть менты не спят – их дело! Я с какого прилепился боку здесь, скажите, особист военный? И к тому ж ещё «дерзайте» это… Как плевок, как оплеуха в душу… А не буду! Не хочу дерзать вот!.. Полтергейстов если стало мало сразу двух, слов не имею больше!».

   И хотел уже Сашуля было сейф открыть да спирт достать, да хлопнуть по велению души-загадки. Но звонок остановил чекиста.

   Трубку сняв, в ней услыхал Сашуля генерала Потайного голос:

   – Здравствуй.

   – Здравия желаю.

   – Как ты?

   – Ничего.

   – А что семья?

   – Чудесно.

   – Ты, однако, молодец, Сашуля, – по-отечески сказал, с душою. – Мы примчимся, как возможно, скоро. А пока не до тебя совсем тут. На Балтфлоте бунт поднял скотина – замполит Советской власти против, негодяй, на корабле военном… Так что ты не обижайся очень за внимание к себе такое… Жди… А также между делом помни, что милицию у вас спалили возле Чу, в станице Турской, ну и автоматами двумя сыграли отходную трём десяткам граждан в придорожном кабаке… Ты это всё возьми на карандаш.

   – Так точно.

   – До свидания. – И стихло в трубке.

   Окрылённый похвалой, Сашуля в сейф за спиртом не полез, однако и дерзать не поспешил особо. Задремал под взором глаз суровых, что глядели со стены из рамы. И давил так на диване старом, не раздевшись, до обеда кожу.

   Разбудило же поесть желанье. Саша встал и, причесавшись, вышел. У курилки повстречался Шухов, незаметно знак подал знакомый, ловко палец потерев о палец. Это значило, товар что продан и делёжки ожидают деньги.

   Потому идти пришлось к машине, не обедая. А после встреча в перелесочке густом за частью, вдалеке от глаз ненужных, лишних.

    Отчитался кочегар:

   – Спирт взяли по четыре, а отдал по восемь. Это 1600 навара. Восемь сотенок на брата, значит. Вот, держи. Сашуля принял деньги.

   – Что, по плану всё? – спросил.

   – Летаю я сегодня целый день в районе. А в обед, пожалуй, можно завтра пару бочечек забрать поехать. Ждут как раз уже товар клиенты.

   – Значит, завтра.

   А когда хотели разъезжаться, спохватился Шухов:

   – Да, вчера я по «Спидоле» слышал: «голос вражеский» вещал, что будто бунт у нас на корабле подняли. На Балтфлоте замполит какой-то, по фамилии как вроде Цаплин или Саплин, так глушили сильно, разобрать что невозможно было, малость тронулся умом бедняга. Корабля «Сторожевой» названье, разобрал в невероятном шуме. Что-нибудь о том подробней знаешь?

   – «Голос вражеский» порою брешет, – рассудительно вздохнул Сашуля, – а сегодня нет, сегодня правду сообщает буржуинский голос. Замполиты нам ещё покажут, Кузьки мама где живёт, попомни.

    И разъехались, а Саша думать раздражённо продолжал с досадой: «Замполит! Незамполит такую разве может отчебучить гадость?! Сам за партию орёт в три горла. Сам же ножик ей, паскуда, в спину… Замполит до идиотства, сия только может довертеть мозгами… Эх! А славно-то как было б, если б взять да их передушить команду. Яйца всем повырывать баграми, всем как есть до одного поганца. А иначе со страной Советской шутку скверную сыграют суки. Жаль, какую вот, не знаю только… Не могли пообождать маленько бунтовать, пока со мной начальство разберётся, наградит, похвалит».

   Промелькнувшее багор-словечко к дню вчерашнему вернуло Сашу. Содрогнулся особист и газу веселее дал «шестерке» новой.

   А потом, уже в столовой лётной, ущипнув официантки попу, особист вернулся в мыслях снова к замполиту корабля. Вдруг очень пожалел его: «Дурак набитый! Идиот! Авантюрист несчастный! Расстреляют, как дать пить, болвана!».

   И нисколько не ошибся Саша.

   А случилось в СССР такое исключительное, правда, нечто, рассказать о чём подробней стоит.

   Было так. На корабле советском, что носил «Сторожевой» названье, на Балтийском краснозвёздном флоте замполит служил, товарищ Саплин.

   Ну и вот сей замполит, вникая в дело Марксово, под мухой крепкой удивительнейший сделал вывод, сногсшибательный: «Союз Советский не туда идёт, куда ладошкой мудрый Ленин с пьедесталов кажет. Что не те в Политбюро, кто надо. И что Суслов там один лишь только соответствует по всем канонам марксо-ленинцу. А все иные – недалёкая когорта старцев, позабывшая вождей наследье».

   Вот пришёл к чему товарищ Саплин – корабельный замполит досужий. И решил неверный ход фортуны взять да выправить, пока не поздно. Ну, а как? И подсказала стопка: «То же чувствует народ советский в большинстве своём и ждёт мессии. Незначительный толчок – и жахнет».

    И решил определённо Саплин тот толчок как раз заветный сделать. Захватил корабль, подбив команду к бунту явному, и ходом полным поднимать страну пошёл на Питер. Новоявленной «Авророй» думал показать «Сторожевой» народу. И планете объявить, что Маркса вместе с Лениным в Стране Советов понимать совсем иначе надо.

    …Шёл корабль на город Питер гордо, о восстании своём вещая из антенн в эфир: «Вставайте, люди, за поруганное дело Маркса, за заветы Ильича. За мною!».

    Полагал наивно Саплин то, что если кто один услышит даже, так реакция пойдёт цепная моментально от него на мир весь. А когда вокруг кружком сберутся миллионищи советских граждан, тут-то всем как раз расскажет Саплин, в коммунизм как нужно топать верно, по великому ученью Маркса.

    Из Кремля – под зад калошей старцев, и лишь Суслова оставив только для себя секретарём партийным.

    …Ну и вот плывёт корабль по морю. Режет хладную волну железом. А игра, что замполит затеял, очень нравится юнцам матросам, от восторга чуть не лопнут парни. В революцию играть вживую, это надо же? Вот дома будет разговоров, как уйдут на дембель.

    Но недолго эйфория длилась. Без снарядов, без ракет корабль шёл, безобидною калошей жалкой, на одно лишь только то надеясь, что страна молниеносно вспыхнет, о восстании узнав на флоте, и гурьбой попрёт народ на помощь.

    И вот тут хочу ещё отметить: замполит совсем матчасть знал плохо. И не ведал даже то, дурила, что выходят из антенн сигналы закодированные, что слышат адмиралы их лишь в штабе только. Гневно слушая на власть крамолу, адмиралы крыли матом гнусно зря почём. А эта ругань, кстати, напрямую шла в эфир без кода, так как кнопочку не ту нажали, что естественно, когда волненье.

   …Ход торжественный «Авроры» вскоре мощный взрыв остановил фугаса, это бомбочку большую бросил «Ту– 16-й» по курсу прямо. Подняла воды сплошную стену прямо перед кораблём толстушка. А потом ещё снаряд из пушки, метко пущенный в рули, закончил замполита-дурака проделку. И не стал «Сторожевой» «Авророй», и не сделался мессией Саплин.

   Председатель КГБ Андропов на допросе скрежетал зубами, слыша глупости про путь неверный, о котором балаболил Саплин:

   «Разве знает этот путь хоть кто-то? – теребил запястье маршал нервно. – Нет, пути того никто не знает. Ничего не говорили ясно никогда о нём ни Маркс, ни Ленин, – про себя чекист упорно думал, тщетно Саплина понять пытаясь, к коммунизму ясный путь который в марксо-ленинском нашёл ученьи, – нет, ошибся ты, моряк, серьёзно. А подобные ошибки, парень, исправляются обычно вышкой… И потом, ну ладно Маркс и Ленин, но причём тут, извините, Суслов?» – замполита оглядел презренно председатель КГБ и жирный на товарище поставил крестик. Не ошибся в предсказаньи Саша.

   А наутро, в кабинет шагая, вновь чекист про замполита вспомнил и вздохнул: «Гадать не надо даже – расстреляют, как пить дать, красавца. Подождать не мог чуток, скотина… Кайф испортил, испоганил радость. – Закурил. – Молоть задача если, так мели, хоть замелись, но делать революции удел не жалких замполитов-брехунов советских…».

    Мыслей ход остановила встреча. Нагловатою походкой Снайпер дефилировал у штаба чинно. Поприветствовал, приставив руку на подходе к козырьку, а Саша протянул свою тепло при этом.

    Штурманца спросил Сашуля:

   – Сам как?

   – Ничего.

   – А я-то, делом грешным, Вербовой, что ты нежадный, думал.

    Удивился офицер, а Саша:

   – Столько мяса промышляешь, братец, только вот не угостил ни разу.

    Понял всё великолепно Снайпер – морда ящиком, сажень косая. И обмяк, и побледнел красавец, с молоком кровь, богатырь советский. А чекист совсем едва заметно головой кивнул, давай, дружище, в штаб за мною веселее топай.

    И покорно эскадрильи штурман, за удавом лягушонок словно, за Сашулею пошёл несмело в кабинет и там колоться начал.

    Через час уже всего какой-то за винтовкой Драгунова ехал в гаражи и возвратился вскоре вместе с ней, и передал по акту и её, и полмешка патронов, от мороза, весь дрожа, как будто.

   – Не дрожи, – ему, – не дрейфь, – Сашуля посочувствовал, – дадут немного – года три всего каких-то жалких.

   – А?.. А пенсия? – майор плаксиво, слёзно так пролепетал, вздыхая.

   – А про пенсию забудь. Ты после отсидишь когда, тогда, быть может, восстановят. Заодно и званья, соответственно, лишат, а также и партийного билета тоже.

   – Да, втемяшился в говно с головкой.

   – Что ж, сочувствую. Ну, ты давай-ка поудобнее садись и всё, что рассказал мне, опиши подробно.

   Над листами Вербовой томился битый час, и пот с него ручьями бесконечно на бумагу капал, мысли точно излагать мешая.

   Кончил штурман и рукой дрожащей ручку рядом положил с бумагой.

   – Вот, – сказал, – как на духу, как в церкви изложил здесь всё. Подробный список, по невинно убиенным тварям полный перечень: когда, кого, где. Обстоятельства какие были в эпизодах: облака, погода, время дня, температура, ветер… Как сейчас перед собою вижу всех застреленных. Стоят, как будто в длинный правильный рядок, и плачут… Страсть проклятая – болезнь такая.

   Саша искоса взглянул и эдак подозрительно, а после тихо объяснил:

   – То эскулапам будешь дуру впаривать, а мне не надо: не моя прерогатива это. Но на голову косить, считаю, в положении твоём разумно. Промышлял-то для потехи только, не наживы для, а это значит: с головою непорядок явно… Ну, ступай. Пока иди на службу. Расскажу потом, что дальше делать.

   Молча встал майор и вышел тихо.

   А чекист, вздохнув, часы поправил в кабинете на стене и только дверь входную отворил, чтоб выйти, Барабашку как увидел сразу. В строевой отдел тот топал важно, беззаботно и ещё не зная о раскрытии своём полнейшем.

   Поздоровались за руку так же, как со Снайпером, спросил вот только по-иному о здоровье Саша:

   – С поясницей нет проблем особых? На погоду вам не ломит спину?

   – Нет, не ломит. А чего спросили? – удивился Барабашка очень. – Я к врачам не обращался вроде.

   – Разумеется, в санчасть зачем вам, массажистов в ней по штату нету. Вам другое заведенье нужно, хорошо я понимаю это.

   – Это да. Проситься, видно, надо в ОВГ, спина порою мучит.

   Но майору погрозил Сашуля, улыбаясь широко, глаз щуря:

   – Ну какой же вы хитрец, однако, уважаемый. Нашли салончик замечательный такой, чудесный рядом в Чу – не ОВГ в Ростове, и словечка никому. Как можно о товарищах-друзьях не думать?

   Барабашка посчитал сначала, что с похмелия несёт Сашуля чушь, сплошную чепуху, но вскоре нехорошее почуял смутно и опасное в словах чекиста:

   – Вас совсем не понимаю что-то? Ну какой ещё салон массажный?

   – Как? Не знаете салон, который круглосуточно ведёт работу и, что главное, совсем бесплатно?

   – Это где ж?

   – А в МВД районном. В вытрезвителе… Массаж… Простынка обеспечена всегда, а также душ контрастный процедуры после, ненавязчивый такой, прохладный… Просто прелесть, не сказать иначе. Там кумык у них Израоф Алик – самый главный массажист, который так спешил, так до работы рвался, что обслуживать вас начал сразу, начиная с переулка в ДОСе и закончивши уже в подвале. Замечательный мужик, не правда ль, хоть худой, а фору даст любому в исключительно пикантном деле. Прирождённый массажист, достойный!

   Наконец-то Барабашка понял, что не лажу нёс с похмелья Саша. Испугался, но не слишком очень, потому как был вполне уверен, что не знают ничего чекисты о деяниях лихих подробно. В вытрезвитель же залёт по пьяни не особенно большой проступок, и тем паче, что о нём начальству из милиции звонить не стали.

   Но иллюзии развеял Саша. Вширь улыбкою пойдя и зубы крокодилом обнажив голодным:

   – Встречи нашей ожидал три года. И дождался, наконец. Спасибо. Не стесняйся, заходи смелее – нам беседовать придётся долго.

   Жалким став и как-то сникнув сразу, КОУ голову склонил понуро, и, обитая железом, дверца тихо хлопнула за ним, не скрипнув.

   Сел майор на стул, чекист напротив за казённый стол уселся чинно и:

   – Бумага вот, а вот и ручка. Всё описывай, – сказал, – подробно. Где. Кого. Когда и как, а также о погоде укажи, была что, и чего-нибудь ещё такое ж, как недавно… – «Вербовой вот только», было чуть не произнёс, однако всё ж успел остановиться-таки очень вовремя и глянул строго на сидевшего понуро КОУ.

   – Значит, всё вам хорошо известно, – прогнусавил виновато, тихо, сникнув более ещё. – Меня вы, – эдак жалобно сказал, – начальству, может быть, не выдавали б, что ли. Год до пенсии всего остался. А уж я промагарычу крепко… Если мания – болезнь такая, что поделать с ней, с заразой, можно?

   – Для чего же мне, скажи на милость, выдавать тебя начальству это? По тебе чины большие скоро специально из Москвы приедут.

   – А чего вдруг? Что, шпион я, что ли?

   – Ты, дружок, того шпиона хлестче. Сбилось с ног всё КГБ Союза в тщетных поисках тебя, шустряги. Комитет водил за нос три года, нет, не три, четыре скоро будет. Может быть, тебя учить чекистов пригласят. Передавать им опыт будешь свой, как хулиганить скрытно. Может быть, но то потом, сейчас же вот пиши давай… Бумага… Ручка.

   Два часа корпел мужик, подробно освещая избиенье граждан. А когда же на листы устало положил с щелчком негромким ручку, удручённо поглядел на Сашу.

   – Всё. Свободен. Сам найду, – ты только хулиганить прекрати покуда, а иначе мне хреново будет, отпустил за то что, что не спрятал… Ну да ладно. А массаж захочешь, так в милицию иди, там примут круглосуточно совсем бесплатно, не положено хотя военным процедуры проводить такие… Здесь, пожалуй, помогу, уважу.

   Коммунист и ОБП поднялся. Вышел молча. А чекист вдруг вспомнил комитетчика из Чу, из местных, разрабатывал какой баптиста. Как под рюмкою хвалился смачно, что на бабе подловил красавца, как потом своим сексотом сделал, как всё после знал о жизни секты.

   Призадумался. Вздохнул. «А что же, таковецкая работа наша, – для себя подвёл черту Сашуля, собираясь уходить. – Шантаж есть средство первое в делах чекиста. Этот метод испокон в спецслужбах. Для баптиста хорохорить бабу на сторонушке в среде молельной – преступление убийства хлестче. Вот и вей с него потом верёвки. Барабашечка, вполне возможно, неплохим ещё сексотом будет… Но начальство пусть про то решает. А сейчас давай домой, Сашуля. Чересчур переработка нынче. Никуда. К родной супруге только».

   И Сашуля покатил на отдых.

   А на день другой уже в По мчался вместе с Шуховым. Не пил и после был ещё один денёчек трезвым. И уставшая душа-загадка эти дни не допекала вовсе.

   А уже на третий день, проснувшись, гул «Антона» особист услышал, нудный, очень хорошо знакомый. Понял: борт везёт больших чекистов из Москвы на полтергейстов глянуть.

   Так как в прочем-то неясных пятен не имелось в том пикантном деле, особисты не старались очень им головки забивать серьёзно. А решили по программе полной оторваться под кавказским солнцем, от начальства вдалеке, а также от досужих глаз супруг ревнивых. Испокон веков оно велось так, всё естественно, а, как известно, что естественно – не безобразно.

   Поднимая за Сашулю стопку, произнёс худой чекист московский – на погонах три звезды большие:

   – Молодец ты, Александр Иваныч! Контрразведчик, так сказать, от бога!

   В эйфории пребывал Сашуля всю неделю, в алкогольном кайфе. И реально ощущал погоны на плечах с одной звездой большою. Рисовал в воображенье должность предстоящую, на ранг повыше, но, как только доходило в мыслях до прощанья с гарнизоном скорым, недовольно так кривился тут же.

   Окончание недели Шухов с экипажем отмечал обычно каждой пятницей, когда был дома. По прилёте с ремзавода праздник потому был в гараже мощнецкий. Но теперь он проходил иначе: покупали закусить и выпить сообща, решили как на речке нелояльные к Советской власти кочегар и особист Сашуля. Объявил своим коллегам Шухов, что иссяк совсем святой источник.

   Проводив друзей, один оставшись, кочегар убрал гараж и только уж собрался уходить, как видит: эскадрильский замполит подходит, Неболтаев, под хорошей мухой. И кричит:

   – Эй, кочегар, здорово! Как неделю завершил?

   – Отлично.

   И хотел уж напроситься было на сто граммов капитан, но только особиста «Жигули» увидел, с кочегаром завершил беседу и, шатаясь, в ДОС пошёл уныло.

   А Сашуля не спеша подъехал к гаражу, напротив был который, и до Шухова скорее сразу.

   – Фух! – войдя к нему, вздохнул, – бал кончен. Улетело наконец начальство, – громко выпалил, – давай-ка, что ли, по чуть-чуть винца сухого тяпнем, так оскомину набила водка.

   Кочегар достал вино сухое, им наполнил под обрез стаканы, а потом их осушили вместе.

   Саша сразу же хвалиться начал:

   – Объявили благодарность, Шухов, за хорошую работу, вот как. И на звание послали тоже, да на год к тому ж досрочно целый. Только в душу всё равно насрали.

   – Это как?

   – Вот так. Не дали суки, понимаешь, поменять машину.

   – А зачем? Ещё твоя что надо.

   – Так свою могу продать я круто – за тринадцать, а новьё за восемь взять могу. Чего тут думать много? Бестолковому пилоту ясно, накрываются какие деньги.

   Шухов, думая, чесал затылок:

   – Ты скажи, – спросил, – тебе машины не положено служебной, Саша?

   – Не положено.

   – И без неё ты как без рук?

   – Да. Как без рук. Конечно. А чего ты вдруг спросил об этом?

   – Потому что кочегар я, Саша.

   – Ну и что?

   – А то, решать задачи нестандартные судьбой назначен: как в полёте, так и в жизни прочей.

   – Не пойму.

   – У нас особый случай?

   – Вроде да.

   – Давай решу.

   – Ну, действуй.

   – Долго думать здесь совсем не надо. Нужно старую разбить машину и начальникам твоим представить фотографию и справку после. И дадут тебе новьё без звука, чтоб на транспорте ловил шпионов, а не пешим башлабаем шлёпал.

   – За тринадцать не уйдёт, поди-ка, после старая тогда.

   – Ну что же, за одиннадцать уйдёт, но можно и совсем её не бить, Сашуля.

   – Да, однако же, ты жук, коллега! Контрразведка по тебе горюет! На прощанье поцелую дай-ка и к груди тебя прижму, братишка!

   Всё по Шухову Сашуля сделал и машину получил немедля. Снова новую «шестёрку» дали.

   День осенний, необычно жаркий в Чу стоял. На «Запорожце» старом кочегар за криминалом ехал. За рулём сидел шофёр Сашуля, контрразведчика большого тёзка, водкой что лечил ангину дома.

   Инженер из кислородной сумки вдруг верёвочку достал из шёлка и зачем-то показал шофёру.

   – Для чего она? – спросил Сашуля.

   – Для тебя.

   – А мне зачем?

   – А чтобы до руля вязать, когда приедем мы с тобой на винзавод, дружище.

   – Но зачем?

   – А не шаландал чтобы.

   И вздохнула недовольно крыша, не ответив ничего, лишь только посильней на газ ногой нажала.

Бортовой инженер вселенной

   Уставший от невероятно трудных, даже по космическим меркам, великих дел, нёсся в бесконечном пространстве дух могущественный. Какой он был святой, или иной какой, я не знаю, но скорей всего нет. Почему? А потому что, находясь на удалении великом от планеты нашей, математикой не описать какое, вспомнил вдруг, человеческому недоступный разуму, совершенно не святое вовсе. Очень воспоминание зацепило, как когда-то в образе примитивного существа куролесил на ней, голубенькой. И заныла у духа душенька, прямо в голос запричитала: «Очень-очень хочу на Землю! Там хотя до сумасшествия просто всё, только этого как раз и хочется! Завернём давай! По сто граммов шлёпнем, с девочками похороводим! В океане искупнёмся тёплом. Самому-то не охота разве?». И делами важными обременённый всемогущий дух поддался своей загадке, как и русская душа, такой же, и непостижимой и непредсказуемой.

Глава первая. Инвалид и гипнотезер

   Саша Ножницы – инвалид детства, у которого не гнулись ноги, чувствовал себя прескверно. И не только от того болел, что перебрал вчера, маялась душа от тяжёлого, навалившегося вдруг ощущения полного отсутствия перспектив в несладкой судьбе.

   Парень с бабушкою жил в квартире однокомнатной, в городишке малом южном Чу. Пенсий двух объединённых пусть впритык, но на еду хватало. Слава богу, горсобес «Запорожец» бесплатно дал, гаражик разрешили во дворе поставить. И случается шабашка, иногда хорошая – подпрягает Шухов инженер бортовой из местной части воинской чернотропьем ворованный спирт возить. Коли выпадает дело, так вдвойне приятно: и мани на кармане, и осознание себя не просто полноценным человеком, а даже более – Аль Капоне самим почти.

   Во дворе ещё февраль стоял, в Чу, как правило, холодный месяц, только солнышко уж по-весеннему совсем резвилось. Шаловливыми лучами-непоседами вбежало оно в комнату, где Саша спал. Проскакало по простынке зайчиком, обратив внимание проснувшегося на торчащий бугорок на ней. Оглядел Сашок творенье члена своего голодного и совсем загоревал бедняга, прямо-таки не заплакал чуть. Очень женщина была нужна, а кто без денег будет шуры-муры разводить с калекой?

   – Эх! Когда бы ноги были… – с грустью бедолага проворчал, вставая с койки. Бабушка, что собиралась в церковь, услыхала внука и вздохнула:

   – богу, Саша, за тебя пойду молиться. Нету денег на леченье коль – лишь на него надежда. Вообще-то не в деньгах проблема, как господь распорядится, так и будет, внучек. Верить главное в него душою. Вон начальника милиции сынок глазами плох совсем, денег куры не клюют у папы, баба Клава мне рассказывала, их соседка, всё равно никак не могут вылечить. Почему? А потому, что всё от бога только.

   Бабушка ушла, а внук скорей на кухню. Вынул спирт из холодильника в графине маленьком. Тяпнул полстакана разведённого, лучком заел зелёным с чёрным хлебушком вчерашним твёрдым, вот и пообмякла, отпустила душенька.

   Мысли всякие пошли красивые, привораживая содержаньем, интереснее одна другой: «А ведь друг мой Шухов, кочегар (так в Дальней авиации окрестили инженеров бортовых) рассказывал о технике своём, у которого не работал член так же, как и ноги у меня несчастного, и которого гипнотизёр вылечил!».

   Саша остограммился ещё, и тут воображенье, разогретое огонь-водицей, породило очень мысль желанную: «А ведь этот маг-гипнотизёр в районе нашем на гастролях нынче! С лилипутами катается по деревням! И чего бы до него не обратиться это? Шухов пусть в командировке. Ну и что с того? Почему маг должен отказать калеке?»

   Несмотря на принятое на грудь, Саша собрался быстро, в «Запорожец» скорей, да газу. Дело жизни на кону когда, не рискнуть чего, и не каждый милиционер права осмелится забрать у безжалостно судьбой наказанного.

   Из афиш, развешанных по городу, место представления было узнать несложно. «Маг Хохотушечкин Николай Петрович, – ученик Вольфа Мессинга, и лилипуты», – пестрели объявления кругом на стенах. А рукой карандашом подписано на каждом было: «Серокозьевка 18.00.»

   «Долго ждать до вечера, – подумал Саша, – возвращаться же примета гадкая. Скоротаю возле клуба время». И поехал прямиком в деревню.

   Вот и вечер долгожданный в Серокозьевке, вот у клуба собирается народ уже. Вот автобус, старый ПАЗ, подъехал, лилипуты из него гурьбою, словно маленькие дети, прыгать стали на траву с подножек. В завершение сам вышел Хохотушечкин, ожидающие все к нему. Задавать вопросы стали разные. Подошёл и Саша Ножницы к гипнотизёру.

   – Здравствуйте, – сказал, – Николай Петрович. Шухов мне о вас рассказывал, военный, врачевали офицера, помните, половой не шевелился член?

   – Как не помнить? – оживился маг.

   – А меня бы не попробовали полечить?

   – А чего ж? Попытка-то – не пытка! После представления давай попробуем. А сейчас бесплатно проведу давай. Надежда, затеплившаяся в душе калеки, казалось, напрочь застопорила время. Оно словно одеревенело и не шевелилось. А так хотелось, не стояло чтобы, а летело. Чтоб, в комочек сжавшись, промелькнуло пулею. Но застыло бессердечное, как будто мёртвое.

   Представленье не воспринималось толком, правда, Лялечка – приятная толстушка лилипутка – возвращала сексуальным танцем к жизни пару раз, только Саша в измерении ином парил.

   Представление закончилось. Артисты на автобусе домой поехали отдыхать в гостиницу, ну а маг и Ножницы на «Запорожце» следом.

   Утомлять не стану описанием лечения. После бесполезных двух часов возни был убийственный провозглашён вердикт: «бог один тебе поможет только!».

   Саша побледнел, а после белым стал, как сметана только с рынка свежая. Пожалел маг очень, взялся что лечить. Хвать за руку щупать пульс, а пульса нет почти. Машинально к коньяку метнулся, стопочку налил и:

   – Пей скорее – прошептал, – дружище, а не то, не ровен час, ещё коньки отбросишь!

   Выпил Саша и заплакал горько, но однако же восстановился пульс. Отлегло у врачевателя от сердца. Он вздохнул и коньяком наполнил стопки, на столе стоящие с бутылкой рядом.

   – Успокойся, – молвил, – и борись! бог борющимся идёт навстречу!

   Саша, выпив, почесал щеку.

   – Вот проснулся нынче утром, – грустно глянул на артиста возвращённый к жизни, – и, как божья благодать с небес, шепнула мысль: «Если технику несчастному гипнотизёр помог, так тем более тебе поможет. Член конечностей куда сложнее, отчего ж ему не сладить с ними?». Посмеялась, обманула думка!

   Маг, сочувствуя, вздохнул и вширь развёл руками:

   – Ты, дружище, нос не опускай, как баба, – укорил. – Не работают как надо ноги, и чего с того? Главно дело, чтоб фурычили головки обе. С ними если нелады, так вот тогда беда.

   – А чего вы говорите обе?

   Без намёка на улыбку даже пояснил неторопливо маг:

   – Первая головка – та, которая макушкой в небо, а вторая… Тут уже загоготали вместе.

   – Я, – Петрович горемыку по плечу похлопал, – от звоночка до звоночка оттянул на киче девять лет, вот только-только вышел. Видишь, духом не упал, не унываю, хлопочу, срок же эдакий – совсем не шутка. Поломает человека – не узнать в упор. Вот, пожалуйста, бери пример. А на зоне каждый день борьба.

   – Я борюсь-креплюсь, да вот обидно только. Вон у Шухова товарища сложнее было, а его же излечили всё же.

   – Ошибаешься, товарищ Шухова был кипятком ошпарен и втемяшил с перепуга в голову – атрофировался финдеперчик. А на самом деле у того военного абсолютно всё нормально было. Очень просто излечить такого, у тебя же посуровей случай, заговорами не обойтись одними, только чувствую, надежда есть. Сто процентов есть, не падай духом!

   Замолчали. Воцарилась тишина. Прикрыл глаза гипнотизёр, развалился в кресле и вдруг зону вспомнил: «Да, индеечка судьба-голубушка, вот страдает как мужик серьёзно, и не в лагере хотя – на воле».

   И чего-то в зеке бывшем к инвалиду вдруг такое сострадание проснулось, что, по рюмочке налив, с участием он поглядел на парня:

   – А скажи, брат, ты на что живёшь?

   – Пенсия тридцатник инвалидная, у бабули шестьдесят четыре. Шухов просит повозить порой – тогда лафа, обращается вот только редко. И сейчас вот третий месяц уж в командировке как.

   – А чего он обращается? Машины нет?

   Сей вопрос застал врасплох, так как криминальный тот извоз секретом был не личным, и от темы чтоб уйти пришлось экспромтом сочинить враньё:

   – Есть машина у него – «шестёрка», только трудно в бурунах на ней. Проходимость слабовата для песка большого, а у «Запорожца» на порядок выше.

   – А чего он в бурунах забыл?

   – Там в кашаре у него зазноба.

   – Дело ясное теперь, а сколько Шухов платит?

   – Километр десять копеек, плюс бензин, плюс хавка.

   – На такси двадцать копеек выбивает счётчик, так на «Волге» это, а за «Запорожец» тут сам бог велит поменьше брать. Я, так думаю, ты не в обиде вовсе?

   – Не в обиде, но со мною выгоднее, чем такси, – за простой не получаю денег. А «Волжанка» постоит и без штанов оставит – счётчик щёлкает не понарошку. Знаете, как Высоцкий поёт: «Пусть счётчик щёлк, пусть щёлк, пусть, всё равно в конце пути придётся рассчитаться!».

   Хохмачевскому понравилась рассудительность трудного пациента, и, недолго думая, он спросил:

   – А если зафрахтую я тебя по той же таксе и причём на постоянку даже, ты пойдёшь ко мне, Сашок, работать?

   – Так же с хавкой?

   – Ну конечно с хавкой.

   – А чего же не пойти? Пойду!

   – Вот и ладушки. Ты оставайся, если хочешь, ночевать, куда поедешь пьяный?

   – Хорошо, бабуле звякну только.

   И уже когда бутылка кончилась и завалились спать, Саша Ножницы спросил Петровича:

   – А за что вас это так уханькали на девять лет?

   – Слышал что-нибудь о сборе кассовом?

   – Не слышал.

   – Это если денежки за представленье поделить не с государством, а с завклубом.

   – И за это девять лет? За талант, как за убийство так же?

   – Вот представь себе, страна такая. Выступать чтоб разрешили, к филармонии тебя приписывают, сто рублей дают – оклад конкретный плюс смешные за концерт копейки. Смехота для мужика, короче, а для творческого человека просто оскорбительное издевательство. Как тут кровное не умыкнуть своё? Зря народ не сочинит поди-ка:

   Сверху молот, снизу серп,

   Это наш советский герб.

   Хочешь сей, а хочешь куй,

   Всё равно получишь хуй!

   И как ни хотелось поговорить, стало мужиков ко сну клонить. Перед тем как отключиться, Николай Петрович между делом как бы, засыпая, молвил:

   – Те болезни, что от нервов только можно вылечить порой гипнозом! А горбатому или безрукому по барабану, что гипноз, что от поноса капли. Кстати, знаешь, как горбатых лечат?

   – Как не знать? В мешок и шилом!

   – Абсолютно совершенно, в зюзю.

   И заснули, как убитые, потом товарищи.

Глава вторая. Триумф психотерапевта

   Жизнь начальника милиции Чу, если мерить её только по материальной составляющей, была поистине сказочной. Городок стоял как раз на пересечении добрых по доходности дорог южных, что при правильном подходе позволяло богатеть безмерно. Столько денег, столько всякого добра наскирдовал закона страж, что не знал, чего с богатством делать. Потому как СССР не буржуазный Запад, где ты чем богаче, тем почётнее, где налево и направо деньги тратить можно. Потому как не разгонишься в Стране Советов – лапти вмиг сплетут. Так оскомину набило складывать в кубышку деньги, стал что взятки лишь камнями брать и молвою окрещён был местной – Бриллиантович, он же Магомедиков Расул Джарапович, прошу, знакомьтесь.

   Но не всё у человека как по маслу шло. Сын – великолепный мальчуган по всем статьям – близорукостью страдал и без очков не видел ничего уже за метр от носа. Куда только ни возили сына благоверные супруги Расул Джарапович и Хасима Хамидовна, не могли нигде помочь, хоть как-то. Стали думать за границей показать кому, только хлопотно, да и опасно очень. Ну-ка заинтересуются, что за набоб там через занавес железный перепрыгнуть хочет? И крест можно на карьере ставить. Да не только ведь на ней, голубке, но и на свободе, может быть вполне. Так что этот вариант не подходил никак.

   И наутро, в тот самый день, когда Хохотушечкин и Саша Ножницы ещё спали в гостинице, Бриллиантович захандрил. Болезнь глаз сына отбивала всякое желание к какой бы то ни было деятельности, тем паче что материальный стимул, можно сказать, по причине богатств избытка, должное совсем потерял значение. Даже святое – предстоящий послезавтра ежеквартальный мальчишник, который при любых обстоятельствах устраивал Бриллиантович с двумя лучшими своими друзьями, – на фоне нерадостных, горьких дум близостью совсем не радовал.

   В день тот Бриллиантович не пошёл на службу, на здоровье сославшись, остался дома и давай потягивать коньячок с утра. Дело это не понравилось никак супруге. Занудела, теребя больное:

   – Эх, Расул, Расул! Чем пить, искал бы лучше, что с ребёнком делать?

   Ничего муж не сказал и выпивать продолжил.

   Кто-то посигналил возле дома. Побежала открывать хозяйка. На мальчишник мужа друг приехал – РОВД начальник из Калмыкии, подполковник Кочубей Иван Данилович.

   – бог вам помощь, люди добрые! – воскликнул, заходя, а хозяина увидев пьяного, удивился не на шутку вовсе. – Это как же без меня ты, дорогой товарищ, прямо с раннего утра затеял?! Очень выпить захотелось, что ли?

   Улыбнулся горько Расул Джарапович, развёл руками и:

   – Как, – сказал, – тут выпивать не станешь, не могу коль вылечить глаза у сына? Сколько денег ухондокал, сколько времени, а всё впустую. С каждым месяцем всё хуже зрение.

   – Рад помочь бы, только как не знаю, – тяжело вздохнул товарищ. – Может, старцам показать блаженным? Говорят, такие чудеса в Загорске, под Москвой, творят – закачаешься, упасть – не встать.

   – Всё что можно перепробовал, рискуя партбилетом, бесполезно: ни диагноза и ни лечения. Заграница вот ещё осталась. Только как туда отправить правильно, ну никак не приложу ума.

   – Тяжело, конечно, но решаемо. Вот отпразднуем мальчишник, я займусь конкретно. Есть товарищи-друзья в столице.

   Сладкие такие слова, точно в сердце попав хозяйки, разрыдаться её заставили, а Калмыкии посланник солнечной головой участливо покачал:

   – Сделаю я вам эту заграницу долбаную. Тоже выдумали мне проблему. В Чу зачуханном своём совсем отстали от культурной жизни. Я в степях вон обитаю, в глухомани жуткой, там, где воду вывезти проблема, а не то что привезти, потому что почва, как бетон, не впитывает, где верблюды сделались уже родными, но с Москвою не теряю связей. Направление сварганим от Минздрава чёткое – не подточит комаришка носик. И с богом! Франция, Германия, Париж, Нью-Йорк! Деньги б главное, Расульчик, были.

   Сказанное гостем разрядило обстановку. Бросилась хозяйка накрывать на стол. Не забыла про винцо себе, про полусладкое. А Иван Данилович коньяк достал, не простой какой-то, а особый импортный, по бутылке, дорогущий, видно.

   Сели. Выпили, и говорит тут гость:

   – Еду нынче я по Чу по вашему, вижу чуть ли не на каждом доме понавешаны афиши разные, а на них гипнотизёр мордатый. Выступает, что ль?

   – Да, гастролирует.

   – А чего б его нам вместе с лилипутиками да на мальчишник? Очень здорово, считаю, будет! – предложил Иван Данилович товарищу.

    Призадумался Расул Джарапович и:

   – Заманчиво, – сказал, – конечно. Правда, тут с большой оглядкой надо. Сей артист вот только-только возвратился с зоны. Девять лет мотал. Нужна с тобой нам информация о том, что с уголовниками развлекаемся?

   – Да, пожалуй, ни к чему затея. Правда, очень поглядеть хотелось на товарища гипнотизёра не на сцене, а приватно эдак, и на лилипутов почему не глянуть?

   – Ладно. Так и быть, уговорил. Лилипутов в дом, конечно, приглашать не стану, а артиста нам с тобою в пять минут доставят. С ним с одним не так наглядно будет. Смотришь как на то, Хасимочка?

   – Положительно смотрю, хотя и боязно, вдруг в гипноз введёт да изнасилует, не дайте боже, или, может, обворует даже!

    Улыбнулся муж:

   – Ограбит – не убудет. А полюбит под гипнозом если – не предательство любовь такая. Ты же можешь оправдаться после, мол, со мною, думала, была.

    Тонкий, гибкий ум жены парировал вполне достойно:

   – Я-то ладно. Я чего? Я приспособлена к совокупленью. А вот ты, мой дорогой, что скажешь, под гипнозом превратившись в даму? Тоже скажешь, что со мною был?

    Рассмеялись.

   – Не боись, Хасимочка, – успокоил муж. – Не дурак, поди-ка, уголовный маг, бестолково чтоб плевать в колодец, из которого водицу пьёт.

    Вскоре очень культурно и деликатно Хохотушечкин и ассистент его Саша Ножницы тайно доставлены были в дом Бриллиантовича. Ничего не понимая, хлопали они глазами и с тревогой да с опаскою развязки ждали.

    Шеф милиции томить не стал:

   – Я, вы догадались, полагаю, РОВД начальник в Чу. Вот мой друг большой Иван Данилович. Вот Хамидочка моя Хасидовна – дома скромного сего хозяйка. Вы, по роду службы ведаю, Николай Петрович Хохотушечкин, Александр Вениаминыч Ножницы. Познакомимся, ребята, ближе.

    Рук пожатие мужчин, улыбочки хозяйки добрые, но неясности туман витавший очень сковывал гостей. Хорошо хозяин понимая то, напряжённость обстановки деликатно разрядил, культурно:

   – Мы решили, Николай Петрович, пообщаться с вами, так сказать, приватно. Не сходились никогда с гипнотизёром близко. Вы не против уделить нам время?

   – Отчего же против? Нет, не против.

   – Коли так, тогда за стол прошу.

    Вся компания уселась вокруг мило сервированного стола. Выпили, но разговор не получался как-то. Наложила на Петровича тюрьма печать. Гражданин начальник зеку бывшему он завсегда не свой – опостылевший попкарь тюремный. В подсознание табу впечатано на общение железным штампом без оглядки, что нельзя с лягавыми. Слова лишнего боишься ляпнуть, о каких речь чудесах быть может? И гипнотизировать кого вдобавок? Не начальника ж милиции с супружницей и не гостя ж их, по виду не простого явно. Саша Ножницы не подходил – его гипноз не брал, маг вчера определил в гостинице.

    Неизвестно, как сложилось бы знакомство, если бы не сын начальника. Возвратился он как раз из школы, поздоровался с гостями вежливо. Снял пальто в прихожей, шапку, в шкаф повесил всё и пошёл к себе, а Николай Петрович, окуляры мощные заметив на глазах ребёнка, у родителей спросил с участием:

   – Это что же за беда у хлопца?

   – Да, великая беда. Уж не лечил кто только, – мама всхлипнула, – а мальчик-то какой хороший.

   – Разрешите посмотреть? Я практикую, иногда бывает, если с нервами чего не так.

   – Да пожалуйста. Андрей! Андрюша! – мама сына позвала. Тот подошёл.

   – Николай Петрович хочет глазки посмотреть твои, – погладила по голове ребёнка, – не стесняйся, подойди поближе.

   – Плохо видишь?

   – Плохо!

   – Хорошо, присядь, Андрюша, в кресле. Прошу присутствующих не двигаться, не разговаривать, не отвлекать.

   Зачарованная публика замерла, боясь дыханьем даже помешать процессу. А маг дрожал и трепетал, не подавая виду. Как в тот момент хотел он, чтоб гипнабельным, во-первых, оказался мальчик и, во-вторых, психотерапия чтобы помогла ему. Вероятность тут была невелика. Неудача если ж, лилипутиков тогда в охапку и в другую поскорее область от великого греха подальше. Дань копеечная, маг платил какую заму Магомедикова капитану Петрушкину, веским аргументом, чтоб остаться, тут была бы вряд ли. А гастроли в Чу великолепно шли, деньги капали без напряжения вполне приличные.

   Началось лечение. Андрюша в кресло сел. Хохотушечкин, напротив, стал и, глазами ввинчиваясь в пацана прижухшего, монологом, словом мастерским, поставленным в гипнотический ввёл сон ребёнка.

   Спит мальчик. Оцепенела в ожиданье публика. Психотерапевт же не торопится. Кто дело знает – не спешит. При ловле блох спешат. Шепчет спящему гипнотизёр на ушко. Вслушиваются напряжённо болеющие за удачное выздоровление, но не разбирают ничего совсем, лишь отдельные слова без смысла до сознания едва доходят.

   Кульминация.

   – Вставай, Андрюша! Просыпайся! – маг вскричал.

   – Ты видишь замечательно и без очков!

   Встал Андрей, в недоумении водить глазами начал вкруг себя по сторонам. Тут кукушка на часах заохала. На неё взгляд перевёл ребёнок и опешил. Видит цифирки, в очках как будто, а хотя без них.

   – Мама! Мама! – заорал. – Я, сколько время, вижу!

   Всё что хочешь ожидали папа с мамой, но не этого. Всё угодно что, но не того вот только. И с трудом в реальность начиная верить, стали медленно входить в неё, а у мага с сердца груз как будто.

   Хасида Хамидовна заметалась от радости. К шкафу кинулась сперва, за книжками. Набрала десяток, видно думая прочесть дать сыну. На бегу про телевизор вспомнила и, на пол, охапку бросив, до него метнулась. Включает, на нервах вся, а включить не может – руки, как у алкаша, трясутся. Ей помог Иван Данилович, вспыхнул наконец экран – смотрит мальчик без очков на диктора и от радости так и сияет весь.

   Чуть придя в себя, кинулись родители на избавителя и давай целовать, обнимать давай. Задушили б, не калмыцкий гость когда – кое-как освободил беднягу.

   А Петрович, не заставили чтоб развлекать, подходящий подобрал момент:

   – Вы простите, милые родители, не смогу я только нынче развлекать вас больше. Столько жизненной энергии сейчас отдал, не восполнить и за год какую.

   – Да какой там развлекать!

   – О чем вы это, Николай Петрович? – папа с мамою хотели было снова мага заключить в объятья, и опять Иван Данилович пришел на помощь:

   – Нет, друзья мои! Нельзя так, право! Не даёте выпить, закусить гостям! Прямо-таки неприлично очень!

   Возымели действие слова, и села наконец компания за стол заждавшийся. Радостный хозяин сам разлил спиртное и сам тост провозгласил торжественно:

   – Дорогой Николай Петрович! Сразу буду я с тобой на ты, как со старым самым лепшим другом! Ты сегодня подарил мне в жизни самый лучший день из всех, что я досель прожил! Ты вернул в дом этот радость! Потому, имей в виду, он стал твоим теперь. Можешь заходить и жить в нём, сколько хочешь и когда захочешь! А за помощь за твою бесценную вот, пожалуйста, прими дар скромный.

   «Волга» во дворе стоит – вчера пригнали – не сидела муха. Стоимость на рынке сорок тысяч. Хоть машиной забирай, а хоть деньгами. Это сам, как пожелаешь только. Мало если, не стесняйся, говори, добавлю.

   Закачался маг, чуть не свалился было. Полагал-то, без конфуза дом покинуть царственный, и то удача, а с богатством чтоб таким великим – не укладывалось просто в голову. Сорок тысяч – это три нормальных дома или два хороших, а один коль, так хоромы царские, за которые легко потянут к прокурору на ковёр, Буратино чтоб спросить богатенького:

   «Гражданин, обязанный по штату нищим быть, где несметные богатства взяли?». И хоть мямлите в ответ, а хоть не мямлите, два возможных варианта только в ситуации подобной будут: отберут – посадят, не посадят – отберут. То есть ежели не шутить один всего-навсего вариант.

   Почему Петрович выбрал «Волгу», я того не знаю, может быть, шокирован подарком был настолько, не обдумал что решенье правильно? Может, что ещё? Но тем не менее, встав с ответным тостом, Николай Петрович провозгласил торжественно:

   – Коль от души даёте сей подарок царский мне, приму!

   И готов служить вам так же верой-правдой дальше!

   Ну и стали отмечать выздоровленье мальчика.

   Гость калмыцкий, малость лишнего хватив и привыкший по профессии подозревать, груздь солёный помещая в рот, посмотрел на инвалида искоса:

   – А чего тебя не вылечит всесильный лекарь?

   Саша Ножницы замялся, что сказать, не зная, ну а дня герой, освоившийся с обстановкой, не полез за разъяснением в карман глубокий:

   – Сашу вылечим, хотя запущенный довольно случай. В детстве проще бы намного было, дело времени его леченье. Саше, будучи уже хорошему, не понравились слова такие. Не вязалось сказанное пред сном вчера: «Только бог тебе один поможет!» и обидное: «В мешок и шилом».

   «Заливает, набивает, видно, цену, – для себя определил бедняга, – но зачем боль причинять душевную болтовнёй такой в моём присутствии? Мучить для чего, когда козе понятно, что фактически неизлечим я?». И заёрзал змей недобрый в разобиженной душе, расстроенной и притом ещё серьёзно пьяной.

   Точно выкинул бы фортель Саша, омрачивший праздник всем присутствующим. Слава богу, получалось это у него отменно, был когда под мухой. Положение спасла хозяйка и, всплеснув руками, ошарашила похлеще, чем хозяин, за столом сидящих:

   – Дай вам бог выздоровленья, Александр! Не обидьте, вот возьмите деньги. Вот три тысячи, прошу, от всей души примите. Николай Петрович коль помочь не сможет, пригодится на врачей других.

   Саша Ножницы, взяв деньги, почему-то посчитать их пожелал, будто получил не дар, а долг, правда, вовремя успел опомниться и себя не показал смешным.

   Пира окончание и не маячило. Николай Петрович же, однако, посчитал благоразумным более хлебосольный этот дом покинуть, до того как не испортили картину славную, что обычное на пьянках дело.

   – В Погореловке, – он сообщил, опорожнив стопарь, – выступление у нас сегодня. Очень рады бы не расставаться, да нельзя: работа есть работа.

   Попрощались, выпили на посошок, и:

   – Вы за «Волгу» не переживайте, – успокоил, пожимая руку, чувадальский страж. – Ваша ласточка. Когда хотите, забирайте, без проблем в один секунд оформим.

   Сунула Хамидовна пакет Петровичу:

   – Тут и выпить вам, и закусить, голубчик, далеко ещё, поди, до вечера.

   Взгляд, которым одарила мужа благоверная жена при этом, почему-то был суров, но внимания на то не обратил никто, так уж очень хорошо всем было. Шёпот я её расслышал только:

   – Ну какая жадина! Какая жадина! Свет не видывал таких жадоб!

Глава третья. Кидалы

   В тот самый момент, когда поезд «Москва – Баку» остановился у перрона ростовского вокзала, слаженная, устоявшаяся преступная группа, а точнее бригада кидал – Пончик, Кацо и Буча двинулась не спеша вдоль вагонов. Дружным, хорошо тренированным экипажем вышли товарищи добывать хлеб насущный.

   Жулики такого рода обычно определяют добычу, проходя по вагону после отхода поезда и заглядывая в купе. Но эти усовершенствовали технологию – и высматривать подходящих клиентов начинали уже тогда, когда вершился сыр-бор стояночный. Шли они по перрону, как встречающие, а сами пассажиров, прогуляться вышедших, тонко анализировали. Также новеньких, с билетами заходивших, без внимания не оставляли, ну а где возможно было, в окна пялились и оценивали там сидящих на предмет имения и готовности к лёгкому и быстрому расставанию с деньгами. Эта, на первый взгляд, мелочь в комплексе давала возможность меньше тратить времени на поиски клиентуры, обхаживая купе после отправления поезда, и, соответственно, повышала эффективность деятельности. Объегорить-то лошонка до Батайска успеть нужно, то есть именно до остановки первой, на которой обрываться следовало по плану. Меньше часа отпускалось на работу всю. Не уложишься – и поминай, как звали заработок, неплохой пусть, но не слишком сладкий так как риск ему родня ближайшая.

   Тактику свою товарищи отточили до совершенства и с коллегами не делились ею, как профессиональный секрет хранили. Пончик, который как раз о таковом размышлял, вслух задумался:

   – Свечку надо в церкви поставить богу, надоумил за то, что работать так. Отблагодарить его срочно нужно, не ровен час разобидится да замастырит каку.

   Кацо, поглядев на набожного не по профессии товарища, ничего не сказал, только пальцем покрутил у виска, а Буча:

   – Балабол ты, Пончик! – вразумил. – Конченый демагог! Тот бог, в церкви которому свечки ставят, не наш, наш бог – Мефистофель, сатана с рогами. Может, это именно его заслуга? Он, мне кажется, скорей обидится да такого в зад насыплет перца, что чесаться будет долго жопа. Так что лучше не гневи кормильца.

   – Цыть, балаболы! – вспылил Кацо. – Языки позатыкайте в задницы! Зыркать надобно, а не болтать! Шейные перископы и шнифты в положении держать рабочем! Порицание Бучи и Кацо выговор Пончик принял как должное. «А ведь правда, – подумал он, – вдруг сам сатана печётся о рабах своих неправедных, а ему, бедняге, ноль внимания, никакого уважения тебе, почёта. За такое отношение к себе так может наказать, поди-ка, богу как и не придумать даже!».

   А дух, о котором вам я упоминал вначале, пролетавший мимо троицы как раз, услышал разговор на перроне, ну и позабавиться решил немного над философами уголовными. Так уж очень пошутить любил. Послал он, балуясь, безобидную флюиду в Бучу, и кольнула та его легонько прямо в темя самое. Вроде чепуха, только именно тогда укол был, когда Буча пачку сигарет бросал пустую в урну. Дрогнула рука картёжника, ну и угодила эта злополучная пачка точно в нос патрульному – чинно шествующему сержанту.

   Гнев закона стража мог не только испортить работу начисто, но и неприятностей принести кучу. Чтобы избежать последствий, картёжник и величайший психолог Пончик, руки приложив к груди, с миной бесконечной покорности и кроткого сожаления обратился к милиционеру, рта пока тот не успел раскрыть:

   – Извините, гражданин начальник, товарища! Тёщу только вот похоронил несчастный, с той поры переживает очень. Стал задумываться без причины. Уж простите, так любезны будьте.

   Два червонца милиционеру сунул в руку Буча. Тот взял денежки и, погрозив сурово пальцем длинным, дефилировать продолжил дальше. Всё на том и обошлось без шума. Пончик, явно чувствуя связь конфуза, непотребного разговора и сил неведомых, только хотел задуматься о небесных покровителях, как глаз набитый Кацо меж раздвинутых штор вагона молодого высмотрел офицера, тосковал один в купе как раз что. Опыт подсказывал – высшая кандидатура.

   Подходило к отправленью время, и пора уже садиться было. Подал знак вполне понятный двум товарищам своим Кацо, и, десятку дав проводнику знакомому, ловко троица в вагон шмыгнула.

   Вздрогнул «Москва – Баку» и, медленно набирая ход, дальше поплыл на юг.

   В том же поезде как раз ехал бортовой инженер стратегического бомбардировщика гвардии старший лейтенант Шухов. Возвращался он домой на службу в Чу после прохождения очередного ВЛК в ОВГ – госпитале окружном военном. Хочу напомнить тем, кто не читал моих книг досель, что в Авиации Дальней окрестила военная братия инженеров бортовых – кочегарами. Так что далее не удивляйтесь, встретив слово это.

   Итак, кочегар Шухов покидал Ростов. Вздохнув, поглядел он в окно вагона на удаляющийся перрон и почувствовал, как грусть расставания с любимым городом томно в душе заныла.

   Этот город Шухов очень любил, как-то пришёлся вот по душе – и всё. И темпераментом южных людей, и Доном чудным, и девчонками бесподобными завоевал сердце кочегара Ростов. Потому и ныло каждый раз внутри, болело, когда прощался с ним инженер.

   Так же вот и сейчас было. Как истинно авиатор русский, чтоб душевную боль унять, достал Шухов из чемодана водочку с нехитрой закусью. Посадка уже закончилась, и, чувствуя, что до ближайшей станции, до Батайска то есть, одному ехать, сам выпивать собрался. И не думал не гадал мужик, что компания к нему спешит весёлая, та, что очень объегорить жаждет, то бишь крепко развести на деньги.

   Только расположился, только ко рту стакан, как в купе деликатный стук руку вдруг остановил на взлёте. Дверь отъехала, и двое граждан входят, ясно, что попутчики, как божий день. Поздоровались интеллигентные на вид мужчины и уселись на места свободные, демонстрируя, что ехать долго. Карты вроде между делом вынули и за подкидного меж собою сразу.

   Неудобно одному пить. Предложил Шухов:

   – Подсаживайтесь, ребята. За знакомство да за прощание с Ростовом-папой сам бог велел!

   Не артачились. Бутылочку уговорили быстро и втроём, затем играть обратно, потому как Буча не зашёл, в проходе страховать остался. Был картёжник никудышный он, но, однако же, быка мог сокрушить ударом – на прикрытие кандидатура верная.

   Кон один, потом другой сыграли, вот уж вроде бы процесс пошёл. Слышат в двери стук. Глядят, четвёртый входит, дополняющий комплект попутчик, видно, что на грудь совсем немало взявший. Пьяненький такой мужик, одетый скромно очень, с саквояжем, словно врач-хирург, который спирту тяпнул. Головою для приличия кивнул играющим и на полку возле входа плюхнулся.

   Пьяному, не денежному гражданину явно, отказали игроки вниманием, бесполезным посчитали приглашать в игру, мол, накушался и отдыхай, товарищ, не мешай тому, кто рассуждает трезво, у кого для развлечения деньга имеется. Только тот и не в обиде вроде. Прислонился головою к стенке и дремать давай на всю катушку. Ну и, чувствуя, что времечко пришло заветное, за игрою безобидной предлагает Пончик:

   – А чего б нам в трыночку не пошутить, в бурёнку там, в очкошечко под интересик? Так, по мелочи, по пятачку плюгавому? Интереснее и занимательнее куда, проиграться ж невозможно просто, так как ставки и не ставки вовсе, а безделица одна невинная.

   Шухов сразу догадался с кем имеет дело, понял кочегар, фортуна с кем свела, только виду не подал и с досадою ответил в голосе:

   – Не играю я под деньги, граждане.

   – И чего же? Проиграть боитесь? Это зря, при столь ничтожных ставках совершенно невозможно это!

   – Не согласен. Где сперва копейка, скоро рублику найдётся место, только главное не в этом дело.

   – Ну а в чём тогда?

   – А в том, что всё равно мне, одинаково всегда хреново, хоть выигрываю, хоть проигрываю.

   – Одинаково? И почему же?

   – Если выиграю, то людей обижу. В том не вижу ничего хорошего. Проиграю – так опять же плохо, потому под интерес и не играю вот.

   Сей отказ ошеломил кидал, странной логикой своей особенной. Призадумались: уж не ошиблись ли в кандидатуре? Не искать ли время есть пока лоха другого? И ведь надо же! Пришёл на помощь очень кстати вдруг попутчик пьяный, разговор какой сквозь дрёму слышал:

   – Я, товарищ лётчик, не согласен с вами. Как же, выиграв, обидеть можно, возвратить когда возможно выигрыш?

   Загорелись у кидал глазёнки, ну а Шухов без сомнений понял, что и третий заодно с паршивцами. «Ладно, – думает, – друзья-факиры, представления-спектакли ставьте, размудрёные свои, да только меж собой, с меня вам хрен обломится. Знаю схему завлечения как дважды два. Свой подсядет как не свой и вроде выиграет, захотелось чтоб того же рядом едущим. Только вот не на того напали».

   А поддатенький заёрзал весело, аж юлою заходил в восторге:

   – Сека – это не игра, а сказка. Обожаю. Вы не против секи? Я когда в неё играю – млею, как рыбак, как наркоман конкретный. Эх, сразимся! Начинать давайте!

   Про Шухова как будто позабыли сразу, и в составе новом игроков резво далее игра пошла.

   Что такое сека? Многие знают, но я всё-таки расскажу немного об этом чуде: сека, ещё её называют тринка, свара – это самая простая картёжная игра, проще которой нельзя придумать. Сами посудите: раздали по три карты, и всё на этом. Проще быть может что? Дело ясное – ничего. Больше карты никуда из рук не перемещаются, не шлёпают ими, как в дурака об стол, не выстраивают, как в покер, не мусолят, как в преферансе, просчитывая варианты, а до конца держат при себе от глаз нехороших дальше и только в конце показывают.

   Так вот эта простота святая, на первый взгляд, оказывается, есть самое сложное изобретение, созданное для испытания человеческой психики.

   Вникайте в правила. Ставят игроки по какой-то определённой сумме на кон, сдаётся по три карты каждому. У кого-то сильнее карта, у кого-то слабей, и задача играющего – точно угадать с чем на руках противник. Чувствуешь, сильнее карта, так играй, кидай в кон деньги, но не менее чем в нём стоит, хочешь более – всегда пожалуйста, никаких ограничений нет. И противник может либо далее, пройти, поставив деньги, либо вскрыться, или же, не ставя ничего, остановить борьбу – бросить карты, сдавшись, кон отдав противникам.

   И вот сидят, например, двое друг против друга. Карта сильная у одного, у другого – дрянь. Тот, у кого дрянь, крупной суммой прошёлся, большущей, мол, гляди, дорогой товарищ, коль деньгами прошёл огромными, на руках гром небесный, значит. Чтобы вскрыться или в игре остаться, партнёру нужно денег не меньше поставить в кон. Ну и соображай, определяй по глазам, блефует игрок или не блефует. Включай интуицию, работай серым веществом, а карты же лежат недвижно. Вся в мозгах, вся в черепах игра.

   Как и предполагал Шухов, уже на второй игре кон вырос существенно, и интересный попутчик прилично выиграл. Именно так профессиональные кидалы обычно жертву заманивают по стандартной, отработанной схеме, в этом слаженная бригада не отличалась от себе подобных. А попутчик пьяненький, играя правильно, словно не подозревая, что ему готовят, сдавал картишки, напевая весело:

   – Жокер-чпокер, где ты был?

   – За обкомом водку пил!

   – А почто на лбу фонарь?

   – Это первый секретарь.

   Удружил умеюча,

   Приговариваюча:

   «За неуважение —

   К партучереждению!»

   Куплеты очень мужскую компанию развеселили. Жулики заулыбались, а Шухов даже захохотал.

   Тому, кто не знает, пояснить хочу: жокер – это самая сильная карта. На ней, как правило, изображён шут в колпаке, и может она принимать значение любой той карты, какая игроку нужна. Есть, к примеру, два туза у вас – это хорошо, но не очень, а вот ежели к ним жокерок примазался – совершенно другое дело. На руках, значит, три туза – карта, нету какой сильнее.

   Но и вот, спел песенку весёлый картёжник да выигрывает себе. Но уж времени прошло довольно для прелюдий, для затравки правильной, намекать уже пора лоху, что испугался зря, про того ж как позабыли вроде. Тут засомневался кочегар немного в третьего причастности к своей разводке, но понять не мог, зачем всё это представление так долго крутят, потому конца, развязки с интересом ждал.

   Наблюдает за игрою Шухов, а она идёт по плану странному: не выходит из неё затравщик с кучей денег, а сопит лошонком.

   Замастырил трёх тузов Кацо и сдал себе их. Пончику чего-то удружил невзрачное, а любителю смешных частушек трёх короликов красиво втюхал – догадайся, мол, теперь, дотумкай, с топорами, где тузы дежурят?

   Рубль поставил жёлтый, мятый Пончик, а Кацо прошёл червонцем красным. Суммой той же – обожатель секи.

   Вскрыться права не имел пока он, для того остаться нужно было только двум партнёрам, либо чтоб прошли все одинаковою суммой круг. Да кто вскроется на круге первом на подобной ломовущей карте, бьют какую три туза лишь только?

   Слышал я ещё, что жокер – это самый настоящий чёрт в образе безобидной карты, правда утверждать не могу того.

   Явно обрадованный королями, весёлый картёжник, снова принялся напевать частушку:

   – Жокер-чпокер, где ты был?

   – За ментовкой водку пил!

   – А кто в нос определил?

   – Подполковник-гамадрил!

   Колотил умеюча,

   Приговариваюча:

   «За неуважение —

   К ментучереждению!»

   Шухов улыбнулся, а кидалам же не до веселья было. Вот уж сотенку в кон кинул Пончик, вот сто двадцать положил Кацо, а любитель секи точно так же снова – строго именно сто двадцать сунул. И растёт неумолимо кучка.

   Вот уж тысяча в кону, вот две – сумма пресерьёзная для игр вагонных, но лошок кладёт исправно деньги в кон, растущий на дрожжах как будто, и не думая совсем вскрываться. Что интересно, весёлый картёжник не напрягался, вглядываясь в глаза партнёров, как положено в игре психологической, явно не переживал, а только всё импровизировал куплеты баритоном пропитым, но мягким:

   – Джокер-чпокер, баламут,

   А куда тебя ведут?

   – Волокут расстреливать

   Возле дуба-дерева!

   Помогите смыться,

   Дам опохмелиться!

   Фарт отдам в придачу,

   Чтоб купили дачу!

   Шухов, услышав продолжение песни, улыбнулся снова, но кидалам вовсе не до веселья было. На кону как-никак денег десять тысяч рублей, а лошок и не думает вскрываться. У самих уже только на одно вскрытие осталось – резервные три тысячи, и всё на этом, а далее, коль у клиента деньги есть, то и при трёх тузах утрёшься запросто. Призадумались кидалы очень. Не было ещё в их жизни случая, чтоб самим при трёх тузах вскрываться. Но что это? Лошок, будто читая мысли, говорит партнёрам так по-дружески и так по-свойски:

   – Мужики, вы не стесняйтесь это, коль с деньжонками у вас хреново, говорите, сколько нужно, столько в долг дам. Для людей, таких, как вы, приятных, удовольствие одно уважить!

   Тут уж картёжники от предложения такого обалдели совсем. Чтобы лох в игре деньги взаймы давал, явно против себя действуя, это не воспринималось реально, а казалось дурацким сном. Но Пончик осторожно так, вкрадчиво, всё-таки отважился попросить – вдруг законченный идиот лошонок:

   – Тысяч десять, если можно, одолжите, пожалуйста.

   Очень даже благодарны будем.

   Весёлый игрок без раздумий вытащил из кармана пачку сторублёвок в банковской упаковке и протянул Пончику. Тот, не веря глазам своим, взял деньги и половину поставил на кон, а Кацо, оставляя партнёров один на один, вышел из игры, карты бросив на стол небрежно.

   Щедрый богач не изменил правилу и прошёлся так же именно пятью, не стараясь задавить деньгами и даже наоборот явно желая помочь не таким, как сам, партнёрам денежным. Ведь поставь он только на один рубль сумму большую, и можно дальше не играть. Ан нет. «Вскрывайтесь, товарищи, на здоровье! Ну а надо, так ещё займу!» – видом всем своим вещал. Пончик так и сделал именно: не стал дальше судьбу испытывать, так как поезд подходил уже к Батайску.

   – Вскрываюсь! – объявил он торжественно, а затем раскрыл свои три карты.

   Но что это?! Где тузы?! Куда ж девались, черти?! Вместо них – три короля, те какие только заправлял лошонку! У того же на руках туза два и танцующий шутила – жокер!

   Пончик и Кацо раскрыли рты и, словно ошарашенные, онемели, а надравший их вздохнул печально, соболезнуя как вроде очень, и не торопясь сгрёб деньги со стола в карманы.

   Смотрит Шухов на представление, глазам не веря, а чародей-картёжник, как ни в чём не бывало, подмигнул попутчикам и, колесным стукам в такт, осчастливил их частушкой снова:

   – Жокер-чпокер, где ты был?

   – Там, где был, там след простыл!

   – А кто смыться подсобил?

   – Двести грамм тому налил!

   – А где фарт в придачу

   На покупку дачи?

   – У того в колоде,

   Кто лохов разводит!

   Тут Шухов окончательно убедился в том, что попутчик весёлый отношения к кидалам не имеет. И почувствовал ещё интуитивно кочегар, что этот неброский внешне человек обладает какой-то особой, колоссальной внутренней мощью, с одной стороны, не дающей жуликам никаких шансов, а с другой, гарантирующей им снисхождение и возврат проигрыша, только Пончик испоганил дело.

   – Ах ты жулик! – он воскликнул. – Паразит поганый! Незаметно поменялся картами со мною, дятел! …Жокер-чпокер!.. Где ты был!.. Смотри, как бы не забыл, где сам был! Весёлый картёжник выпучил удивлённо глаза и обескураженно пролепетал:

   – То есть как это поменялся?

   – А так! – выкрикнул Пончик. И нет бы молчать балбесу, не ходи к попу – денежки бы домой вернулись, так он заорал прямо в лицо обескураженному партнёру:

   – Ты! Ты, козёл, поменял карты!

   Услышав оскорбительные такие слова, страстный любитель секи, искренне оправдываясь, пролепетал:

   – Да как же я мог поменять ваши карты, ежели я к ним и не прикасался даже? Что я, товарищи, господь бог, что ли?

   – господь бог! господь бог! Шулер ты мерзопакостный, а не господь бог!

   – Граждане! Побойтесь Господа! – снова залепетал оскорблённый. – Я не прикасался к вашим картам, нет!

   Пончик же, разъяряясь, ситуацию до конца испортил:

   – Не прикасался?! Не прикасался?! Как же не прикасался, если я сам лично их себе мастырил, вот этими вот руками?! – Растопырив пальцы, кидала ладонями потряс воздух, демонстрируя нетрудовые длани. – Я тебе, поганец, ими только что трёх королей всучил! Это ты всё! И не спорь, мошенник! Кон на стол! Вертай деньгу обратно, а иначе по рогам схлопочешь!

   И, казалось бы, непроизвольное и неожиданное признание жулика должно было расставить все точки над «i», конкретно указав на мошенника, но не вспыхнул оскорблённый, не обиделся, не возмутился, головой лишь покачал с участьем:

   – Понимаю вас, понимаю. Как профессионалам сочувствую и искренне соболезную. С опытом, видать, солидным, а по-детски лохануться так. Всё как есть вы перепутали, милейший. Вы тузов себе каких мастырили?

   – Туз крестовый, туз червонный, туз пиковый был.

   – Ну вот видите, а у меня два с жокером. Как мог жокера у вас стащить, коли сами говорите, что тузов трёх на руках имели? Чего нет, того стащить нельзя. Явно вы перешустрили, братец.

   Пончик, я заметил, покраснел стыдливо, и скорее б ноги от конфуза уносить, смываться б, только оставлять свои родные деньги вовсе в правилах бригады не было. И охрана для чего тогда?

   – Буча! – крикнул он, открыв в купе дверь, и в её проёме узком тут же Громовержец появился статный и работать без прелюдий начал.

   Только что это? Ударом первым не виновника сшиб торжества, а Пончика. Тот упал. Из носа кровь фонтаном. От удара отключился малый. Ошарашенный Кацо рта не успел раскрыть, как удар стрельцовский схлопотал ногой в пах. От жестокой, сатанинской боли так взревел мужик, что с перепуга поезд не сошёл чуть было с рельсов, а проходивший мимо проводник, испугавшись, выронил поднос с чаем и крутейшим кипятком обварил себе мирно почивавший член, никакой беды во сне не ждавший. Вой проводника, слившийся с криком Кацо, не могли не услышать постовые милиционеры, бродившие по перрону вокзала, к которому чинно подплывал фирменный поезд «Москва – Баку», но и им не повезло, беднягам.

Глава четвёртая. Подруги

   В то время, когда бригада кидал потерпела сокрушительную и исключительно обидную неудачу на всех фронтах: и интеллектуальном и примитивно-силовом, по Тихорецку в сторону вокзала не спеша двигались три девушки симпатичные. Меж собою непринуждённо, без эмоций особенных, молодые дамы вели беседу. Я, нечаянно подслушав их разговор, оторваться далее от него не мог.

   – Я всё равно бы никогда не связала свою судьбу, познакомившись по переписке с зеком, – говорила блондинка.

   – И я, – вторила ей стройная и точёная, словно кукла.

   – Да и я бы тоже не пошла, коли б дело происходило сейчас, а тогда вот, извините, не было таких у меня подруг мудрых. И было мне, девочки, четырнадцать лет всего. Это тоже в виду имейте.

   – Чокнутая ты, Верка.

   – Ненормальная.

   – И чокнутая, и ненормальная. Вполне согласна. Но рада очень, что именно так распорядилась судьба.

   – Он обманывает тебя, Вера. Пописывает от делать нечего, а ты и обалдела от счастья. Папа – не последняя фигура в системе лагерной охраны – рассказывал, что обилие свободного времени у заключённых делает из них таких писателей, Пушкину какие дать могут фору в эпистолярном жанре. И ведутся на это бабы.

   – Совершенно не спорю с вами. Возможно, что объект моих воздыханий совсем не тот, кого я нарисовала в воображеньи, опьянённом счастьем. Возможно. Да и дело-то, собственно, не в нём.

   – А в чём же?

   – В чём, расскажи, пожалуйста?

   – А всего в простой любви, девчонки.

   – Страшная любовь, жестокая.

   – Катастрофа. Врюхаешься ты с зеком этим так, что никто тебе помочь не сможет.

   – бог поможет. – Вера посмотрела на подруг лукаво.

   – Мне всё больше кажется, что вы завидуете мне, подруги.

   Люба пожала плечами, не понимая, чему тут можно завидовать, а Надя вздохнула и почесала ладонь:

   – Договоримся мы до того, что из комсомола вышибут, из института выпрут. В сказки верить комсомолкам не положено… Эх, чего же так ладошка чешется?

   – Выпрут, не выпрут, а в бога я всё равно верю. Толком, что это такое, не понимаю, но верю и знаю, что он мне поможет. А ладошка когда чешется, Надюша, так это к выпивке! То народная примета старая!

   Смех девчонок зазвенел весёлый. Тепловоза гудок составил ему компанию. Девушки подошли к вокзалу и уселись на скамейке возле поезд, видимо, ожидать, а у Нади снова левая ладошка зачесалась очень.

Глава пятая. Кочегары

   Шухов и картёжник странный остались одни в купе. В том, что гражданин не коллега жуликов, сомневаться не приходилось. То, что он незаурядный артист оригинального жанра, тоже сомнений не вызывало. Непонятным, правда, оставалось то обстоятельство, почему компаньон, дежуривший в коридоре для страховки, вдруг с ума сошёл. Но сошёл да сошёл. «Нервная болезнь, дремавшая до момента, стрессом разбуженная, невзначай проснулась исключительно так некстати», – предположил кочегар, любивший ясность во всём, да и успокоился на той гипотезе.

   У Шухова в запасе ещё имелась бутылка водки, и сразу после отправления из Батайска не преминул он достать её.

   – Рад буду познакомиться, – сказал и протянул руку,

   – Шухов Владимир Александрович.

   – Щукин Аркадий Павлович, – улыбаясь, пожал попутчик её.

   После первой Шухова также первым потянуло на разговор:

   – Здорово у вас с негодяями, однако, вышло. Хотел удержать, но вы с таким рвением, с таким желанием торопились без штанов остаться, что не решился. Думаю: «Коли рвётся так человек продуть, пусть наукой хорошей будет. В раз другой поумнее станет». А теперь-то вот понимаю, что вы с ними игрались просто для удовольствия. Не всё коту масленица. Я как полагаю, как догадываюсь – нашла коса на камень, то бишь на мага сволочи невзначай наткнулись? Угадал?

   – Да что-то вроде того.

   – Где же выступаете? В театре? В цирке? Аркадий Павлович призадумался, вздохнул и:

   – Угадали, – воскликнул, – если цирком называть Вселенную, то угадали.

   Шухов удивлённо посмотрел на хвастунишку, а тот:

   – Без бутылки тут не разберёшься, – пояснил.

   Капнул кочегар в стаканы чайные огонь-водицы и тост произнёс короткий:

   – За вас! За артиста великолепного! Щукин вздохнул и:

   – Спасибо, коллега! – поблагодарил, да, стукнувшись, вместе выпили.

   Слово последнее, словно невпопад брошенное, насторожило офицера. Выпив, он вопросительно посмотрел на фокусника, а тот улыбнулся и:

   – Не удивляйся, – успокоил, переходя на «ты», – мы коллеги с тобой, дружище, коллеги именно. Ты – самолёта бортинженер, я – кочегар Вселенной.

   От изумления у Шухова широко раскрылись глаза. На «ты» обратиться просто не повернулся язык, и он пролепетал искренне удивлённо:

   – Ну, положим, то, что вы бортовой инженер Вселенной, это литературный приём – гипербола, – не запретишь говорить красиво. Гоголь тоже вон писал: «…не всякая птица перелетит Днепр», – и никто его за то не поругал, мол, писатель, он на то и писатель чтобы мОзги пудрить.

   – Ну, во-первых, никакая это не гипербола. Я на самом деле, бортовой инженер Вселенной, разумеется не всей, всю не объять её.

   Наступила тишина, в которой Шухов легко мог слышать даже шуршание мыслей в мозговом веществе своём, я уж не говорю о топоте крови по жилам, подгоняемой алкоголем, о неистовом биении сердца – такова тишина была. Не знаю, сколько бы просидел неподвижно шокированный и полностью обескураженный кочегар, если бы не попутчик только.

   – Не удивляйтесь, господин Шухов! – вывел он из оцепенения инженера. – Оценивайте ситуацию творчески, как обычно делаете в непростых полётах.

   Шухов, совсем с толку сбитый, молчал, услышанное переваривая, а новоявленный инопланетянин, с хитрецой во взоре, на коллегу изучающе посмотрел:

   – А что, собственно, неестественного произошло? Вы едете по своим делам, я – по своим. Почему бы вдруг путям не пересечься нашим?

   – Это да, а на Земле у вас дела, наверное?

   – Если честно, никаких дел нет. Выполнил задачу чуть пораньше и теперь вот отдохнуть хочу. Где ещё оторваться, как не на порочной Земле? Низменным потребностям ещё где волю дать, как не на ней?..

   Шухов, уже начинающий привыкать к неестественности происходящего, потянулся опять к бутылке и, в стаканы плеснув по чуть, тихо, вдумчиво произнёс:

   – А собственно, – сморщил на лбу морщины, – ничего такого, что за рамки человеческого разумения выходит, впрочем-то, не произошло. В инопланетян я верил всегда. Только идиот может считать, что мы во Вселенной бесконечной одни. И пусть встреча с пришельцем большая редкость, но дело вполне возможное, вполне естественное.

   Аркадий Павлович согласительно кивнул и, потянувшись, зевнул сладко, а Шухов, радуясь возможности выпавшей:

   – До ужаса занимательно! – развёл руками. – Расскажу кому, так не поверит никто, что чуть ли не с самим Господом ехал в поезде и водку пил. По такому случаю великолепному не грех и ещё дерябнуть!

Глава шестая. Преступники

   В то время, когда в купе кочегары вели разговор под водочку, бригада кидал в полном своём составе восседала на казённых стульях в кабинете начальника транспортной милиции, подполковника Андрея Антоновича Ильина.

   – Ну и как это всё прикажете понимать, господа картёжники? – начал неторопливо он. – Я за вас подставляю зад! Прикрываю! Крышую! А вы вместо правильной лохов разводки напиваетесь на работе до такой степени, что друг дружку лупите! К опоре своей – милиции проявляете вопиющее хамство и неуважение: у сержанта-пэпээсника выбиты два зуба и челюсть сломана… Это что ещё за такие фокусы?

   Кацо, краснея и ёрзая на жёстком стуле, пролепетал:

   – Это проделки беса, Андрей Антонович, форменное издевательство над нами нечистых сил!

   – Что нечистых, тут не стану спорить. Змия зелёного ещё никто к силам чистым не относил.

   – Зря вы так, Андрей Антонович, зря. Хлопнули в деле мы с лохом только строго допустимую и необходимую норму, ту, которая в самый раз для работы правильной, для естественного куража подспорье. Ну, подумайте, сколько нужно выпить Буче, чтоб с ума сойти? Ведра не меньше.

   Подполковник задумался, чувствуя в словах кидалы резон, а Кацо, подобострастно в глаза начальника вглядываясь, в грудь себя кулаком ударил и воскликнул почти фальцетом:

   – На гипнотизёра, Андрей Антонович, наскочили. Сто процентов – на него, заразу. Досель с такими клиентами работать не посчастливилось, вот и пустили бульбу. Хорошо ещё, что Буча, под гипнозом будучи, никого не ухандокал насмерть.

   – На гипнотизёра? А ты что скажешь, Буча? – спросил начальник, удивившись не на шутку вовсе.

   – Точно, Андрей Антонович, гипнотизёр то был. Слышу, зовут на помощь! Заскакиваю, как положено. В нос прицеливаюсь поганцу, а вот кулачины не его товарят, а своих, хоть что ты с ними делай. Жалко товарищей до соплей, а бью, ничего не могу поделать. Плачу, но луплю соратников, сколько дури есть. И с милицией конфузия всё та же самая.

   Подполковник оживился, услышав о гипнотизёре. Нервно покручивая в руках ручку, призадумался. Несколько минут посидел молча, а потом отрешённо бросил, размышлений не прерывая:

   – Гипнотизёр, значит? Если так, то, безусловно, специалист отменный. Исключительно клиент ценный, коли даже вас, битых волчар, словно деток облапошил маленьких. Надо, голубчика, его изловить и направить деятельность профессионала в русло правильное. Хорошо его запомнили на лицо?

   – Как родную маму, – ответил за всех Кацо.

   – Замечательно. Войдёте в состав группы захвата. Быстренько её формируем – и вперёд.

   Молчавший до сих пор Пончик вздохнул:

   – Вы, наверное, не поняли, Андрей Антонович, на какую птицу собираетесь охотиться. Группа ваша в лучшем случае друг дружку перемутузит, а в худшем отправится к праотцам, и на этом закончится эпопея. Ну его к чёрту, Мессинга этого новоявленного. Чувствую, нерентабельное затеваем дело. Чем колдунов ловить, лучше по старому, верному, хорошо проторенному пути хлеб добывать насущный.

   Подполковник не мог не согласиться с доводами убедительными такими, но заполучить в свои руки настоящего, крутого гипнотизёра было его давней голубой мечтой. Когда бывал в гостях у начальника милиции Чу, особист Сашуля – чекист из местного авиаполка – часто пьяненький об экстрасенсах, о гипнотизёрах рассказывал: как КГБ использует их в целях нужных. Почему милиция должна быть хуже? Вот и загорелся человек идеей и себе заполучить такого. Это обстоятельство заставило начальника не прислушаться к словам разумным и стало главною причиной к действию. Снял шеф с телефона трубку и набрал неторопливо номер:

   – Попрошу судмедэксперта.

   – Гулькевич слушает.

   – Здравствуйте, Иван Николаевич.

   – Здравствуйте, Андрей Антонович.

   – Вы, насколько мне известно, психотерапевт и с гипнозом хорошо знакомы?

   – Да.

   – Требуется помощь ваша. Мошенник объявился, гипнотизёр. Приглашаю как специалиста-консультанта подобрать помочь в группу захвата подходящих людей, каждого проинструктировать, как не попасть под действие чар преступных. Это именно сейчас мне нужно. Так что следует поторопиться.

   – Собирайте кандидатов, я лечу уже.

   Трубка чёрная, казённая легла на место, подполковник поднял на кидал глаза:

   – Маг был один? – спросил.

   – Нет. Был в купе ещё один – военный лётчик, связанный, не связанный с тем типом гнусным – непонятно совершенно было. Но не лох что – это как пить дать; аргумент, чтоб не играть под деньги, закрутил такой – уши чуть не отвалились к шуту.

   – Это что за аргумент ещё? – спросил входящий в кабинет врач.

   – Он сказал, что и выиграть плохо ему, и проиграть одинаково плохо, потому как человека так обидит, а так себя.

   – Ишь как, – почесал лысину судмедэксперт, – странный какой напарник. Хитрый, видимо, до жути экземпляр. Вы тут разбираетесь пока, они, молния меня разнеси, едут спокойно в том же купе и лапошат советских тружеников! – поглядел врач понимающе на кидал угрюмых и в кулак хихикнул.

   Андрей Антонович нажал на кнопку селектора:

   – Срочно и деликатно выяснить, едут ли в шестом вагоне в шестом купе двое мужчин, один в форме лётчика военного.

   Ответ не заставил себя долго ждать:

   – Так точно, едут. Билеты у мужчин до Чу. Андрей Антонович посмотрел на часы:

   – Так. Поезд приближается к Тихорецку. Следующие станции Кавказская, то бишь Кропоткин, и Армавир. Если догонять на «Волге», в Армавире не догоним. («Поручать арест чужим нельзя, – додумал про себя, – птичку эту золотую нужно в клеточку свою сажать, а не то она другим достанется. Ну-ка выше кто о ней прочухает? И останешься, Андрейка, с носом, как работнички твои – кидалы»).

   Начальник снова потянулся к кнопке селектора:

   – Нет ни для кого до завтра.

Глава седьмая. Межпланетное знакомство

   «Москва – Баку» чинно и неторопливо, словно океанский лайнер, подплыл к Тихорецку. В Батайском РОВД начальник только начал проводить разбор неудачи, а БИВ и Шухов заговорились так, что внимания не обратили на остановку. Тёплую затянувшуюся беседу прервал стук, а когда отъехала дверь, то три девушки предстали в её проёме симпатичные и молодые. Это и были как раз те самые: Вера, Надежда и Любовь, с которыми мы уже имели честь познакомиться совсем недавно.

   – Можно? – зазвенел их смех заразительный. Шухов не успел ничего сообразить, завороженный созданиями восхитительными, а коллега его, Бортовой Инженер Вселенной (далее давайте будем называть БИВ его) восхищённый не меньше, самообладания не потерял и откликнулся, улыбаясь:

   – Не можно, а нужно.

   Пошлость лёгкую, хранившуюся в ответе, девушки пропустили мимо ушей и с мужчинами уселись рядом. Водкой неприлично несло от тех, но попутчицы тактично не выдали недовольства.

   Бутылки полупустые да нехитрая закусь, стоящие на столе, обстановке романтический характер не придавали. Девушки потому сели смирненько и притихли.

   Шухов ситуацию понял, и ему неудобно стало. Воспринимая жизнь как полёт, он, будучи кочегаром, напряжённо стал искать выход из положения. Простенький, как казалось на первый взгляд, особый случай в полёте судьбы оказался не простым совсем. БИВ же, читая коллеги мысли, вовремя на помощь пришёл.

   – Внимание, дамы и господа! – хлопнул он в ладоши весело. В одно мгновение всё портящее вид исчезло со стола. Улетучился куда-то также жуткий водочный перегар. А взамен всех этих прелестей шампанского появилась бутылка импортная и хрустальных пять бокалов тонких да неведомых конфет коробка. Так не всё ещё. Три грандиозных букета сказочных роз рядышком легли на столик.

   Поражённые попутчицы побледнели разом. Увиденное ошеломило так, что красавицы не сразу пришли в себя. Около минуты в их глазах испуганных метался страх, смешанный с любопытством и удивлением. Затем в сей беспокойный коктейль чувств добавилось восхищение – все захлопали в ладоши дружно.

   А БИВ, развивая успех, опомниться не давая:

   – Принимайте, милые дамы, от нас букеты, – расплылся широко в улыбке. – И поближе к столу прошу!

   Ошеломлённые подруги отказаться от приглашения не могли, разобрали они цветы, щупая и проверяя их на реальность, а Шухов, принимая эстафету, справился с шампанским ловко и:

   – Имею честь представить, – сказал, – доброго волшебника Аркадия, – кивнул в сторону БИВа. – Аркадий Павлович Щукин! Прошу любить и жаловать! Я, ваш покорный слуга, Владимир Шухов.

   В ответ прозвучало робко:

   – Надежда.

   – Вера.

   – Любовь.

   – За знакомство! – Шухов тост произнёс короткий. Пригубили девушки вино, и первой осмелилась спросить Надежда:

   – Удивительно! Где вы только столько добра до фокуса могли спрятать? Куда дели стоявшее на столе? У меня брат фокусник, но ему далеко до вас.

   БИВ снисходительно посмотрел на самую смелую:

   – Я ничего и нигде не прятал.

   – Если не прятали, тогда всё происходящее с нами – иллюзия, – разочарованно покачала головой Надежда, – а мы пребываем в состоянии гипноза. С вашей стороны неделикатно, некрасиво очень нас без разрешения в такое состояние вводить… Но хочу признать, что в реальной жизни никогда не видела таких прекрасных цветов и такого вкусного шампанского не пила. А конфеты неземные просто!

   – В состояние гипноза никто никого не вводил, – оправдываясь, пояснил БИВ. – Без вашего разрешения это было бы действительно некрасиво. Просто фокусник хороший, видно, ваш слуга покорный. А недурно получилось, правда?

   – Не то слово, – согласилась Вера, – фокусник вы действительно замечательный.

   – Артист великий, – поддержала подруг Любовь.

   – Вот и ладушки, – БИВ потряс довольно перед собой сцепленными руками. – Давайте закрепим наше, мне кажется, очень перспективное знакомство.

   Звон бокалов снова. На этот раз девушки смелее повели себя и допили вино до дна.

   – А как ваша фамилия, Аркадий, или артистический псевдоним? – первой тишину нарушила Надя.

   – Щукин Аркадий Павлович.

   – Никогда не слышала об артисте с такой фамилией. БИВ только хотел что-то сказать в ответ, как вдруг проводник, бесцеремонно отворяя незапертую дверь, вырос в её проёме:

   – Билетики, девушки, попрошу.

   Вера и Люба протянули проверяющему билеты, а Надежда же, покраснев легко, робко с виноватой улыбкой молвила:

   – Нет у меня билета, еду с подругами… вот договориться думала…

   Проводник сурово поглядел на зайчиху, явно набивая цену договору:

   – Документы при себе имеются? – спросил.

   – Никогда их не вожу с собой

   – Замечательно! Без билета и без документов. Ревизоры и милиция как раз по душу вашу едут в поезде, кушают сейчас в вагоне-ресторане. Снимут, как бродяжку, в Кропоткине – и в спецприёмничек. Ну а там, принцесса, разлюли-малина, минимум на месяц абсолютный мрак…

   На глазах девушки появились слёзы, румянец, заливающий щеки, умножая красу, словно магнитом потянул на себя мужчин внимание. В штанах у проводника зашевелилось оскорблённое кипятком достоинство. У Шухова в голове мысли, перестав суетиться, сосредоточились в ожидании, БИВ же просто пришёл на помощь:

   – Ну, Надежда, вы заучились, право. Как забыть могли про паспорт, про билет студенческий, в вашей сумочке лежат какие, также про билет на поезд, в Тихорецке купленный за полцены. Он в студенческом как раз себе лежит и контролёров ждёт.

   Удивлённая девушка несмело полезла в сумочку и вскоре действительно представила ошарашенному проводнику билет. Тот взял его и, раскрыв, бегло окинул взглядом, а потом, внимательно исследуя бумажку, как банкнот поддельный, проверил каждую букву, запятую каждую. Всё было нормально. Билет как билет. Нижняя полка в купе соседнем.

   Вышел мужик из купе молча и про кровное своё забыл, насущное: пассажирам про чаёк горячий. Вспомнил тогда только, выпивать когда уселся, завершив дела. Запил горькой выгоду упущенную, выругался некрасиво матом и пролитый кипяток припомнил, водка оттого пошла не так, как надо, исключительно коряво как-то.

   А в шестом купе, только дверь закрылась за проводником, как уставились на БИВа девушки. В такт стукам вагонным ясно слышен было стук тревожный их сердец перепуганных. А попробуй не испугаться симпатичной девочке молодой, оказавшись в компании таких фокусников могущественных. А ну замыслят непотребное чего? Ну, гонимые похотью, дело гнусное так справят, не заметишь как? Выйдешь после из вагона, беременная что, не зная, осквернённая что, не ведая.

   Шухов понимал переживания попутчиц, а БИВ, легко умеющий читать мысли, головой покачал и:

   – Так не годится, дамы – урезонил перепуганных, – если вы не перестанете нас бояться, то я обижусь и фокусы показывать не буду больше. Да-да, Надежда, вы правильно мыслите, – посмотрел БИВ на девушку стушевавшуюся, – если для меня шампанское в мгновенье ока создать безделица, то чего б и мысли человеческие не почитать? Хотя я понимаю, что некрасиво это. Это всё равно что в чужие письма заглядывать. Но я, извините, не лезу в ваше серое вещество специально, я просто слышу шорохи его, как если бы вы разговаривали, например. А это, в смысле приличия, совершенно разные вещи.

   – Это, конечно, правильно, но нам как быть? Не разговаривать можно себя заставить, а вот как умудриться мысли свои скрывать, право, не представляю даже. – Надя почесала ладонь. – Если вы, как Мессинг, способны проникать в полушария мозга и быть там, будто дома у себя, трудно с вами чувствовать себя комфортно.

   – Вы, конечно, совершенно правы, – согласился БИВ.

   – Кому приятно может быть, когда всё его сокровенное наизнанку. Но единственное, что обещать могу, милые дамы, это не обращать внимания на всё, что твориться в головках ваших. Так что не зацикливайтесь здорово на ерунде.

   Что оставалось делать симпатюгам? Грустно улыбнулись они и, соглашаясь с условиями, контролировать которые не представлялось возможным, взяли бокалы в руки. Им и бесконечно интересно было общаться с такими неординарными мужчинами, и одновременно боязно, несмотря на их твёрдые заверения.

   Звон хрусталя поплыл под стук колёс в тишине купе, обёртка конфетная зашелестела. Шампанское оказалось не только необыкновенно приятным на вкус, но и неестественно хмельным каким-то. Появившийся румянец лёгкий на лицах девушек и в глазах чуть заметные шаловливые огоньки давали понять, что страх позиции свои теряет и скоро очень ничего не останется от него.

   Первою молчание нарушила Вера:

   – Вы, Аркадий Павлович, конечно, великий фокусник, мысли читать умеете… получается, экстрасенс. А как вы думаете: есть бог на свете или нет его? Очень это интересует меня.

   БИВ задумался ненадолго:

   – Чтобы ответить на ваш вопрос, нужно суть его определить сперва. Я не знаю, что вы, Вера, вкладываете в понятие бога. Так что давайте сначала определимся, а потом я к услугам вашим. Итак, сначала мой вопрос к вам, можно ко всем: что вы имеете в виду, когда задаёте вопрос по поводу существования бога?

   – бог – это Творец, который сотворил мир и им управляет, – первой нашлась Надежда.

   – Это нечто самое доброе и самое могущественное,– Люба выпалила вслед за ней.

   Думая не долго, Вера присоединилась к подругам.

   – Я тоже считаю так же: бог – это творец мира, самый всемогущий и самый добрый, который управляет нами, следит за нами и помогает всем, кто нуждается в его помощи, а также наказывает за помыслы и дела плохие. И великий он, и единственный.

   БИВ задумался, покачал головой и:

   – Ну, хорошо, – сказал, – Вера обобщила определения. Давайте от обобщённого и танцевать будем. Значит, Творец, значит, единственный, значит, бесконечно добрый и могущественный бесконечно, управляет который всем?

   – Да, – ответила за всех Вера.

   – Замечательно. Начнём рассуждать. Итак, по вашему утверждению, существует самый добрый, самый могущественный и справедливый самый, тот, кто создал Вселенную и вообще всё. Хорошо. Но сразу, естественно, возникает вопрос: а откуда сам этот создатель взялся? Если не было ничего, значит, и творца никакого тоже не было, а из ничего и без творца получиться ничего не может. Так как ничего – оно и есть ничего. Получается, что Творца кто– то обязательно сотворить был должен. Кстати, в вашей Библии земной есть такие понятия, как бог-отец, бог-сын, что вполне стыкуется с рассужденьем нашим.

   БИВ умолк, прошёлся взглядом по слушающим и продолжал:

   – Так что, девочки и мальчики, с богом единственным и уникальным всего создателем не срастается, ибо кто-то должен был и его сваять. Следуя той же элементарной логике, легко прийти к очень занимательным выводам. У каждого Творца должен быть свой Творец, и цепочка сия бесконечна, так как бесконечно пространство, то бишь у каждого уникального специалиста обязательно должен быть свой Левша. Так какое звено из цепочки, какого создателя будем считать Творцом, если много их? Вот вам и единственный, вот и неповторимый!

   То, что бог не один, после наших умозаключений простых, ясно должно быть как божий день, значит, вести рассуждения, подразумевая одного кого-то, неправильно. Нет пока вопросов?

   – Нет пока, – за всех ответил Шухов.

   – Хорошо. С творцами разобрались, теперь по качествам Всевышнего пробежимся, характеризующим его как бога, то есть по бесконечной доброте и могуществу бесконечному. Вряд ли у кого-то элементарно думающего, не возникал вопрос: как может Всевышний, обладая великой мудростью и возможностями безграничными, бестолково так управлять? Почему миллиарды созданных им же ни за что ни про что страдают? Почему добро лишь в сказках побеждает зло? Получается, что бог если и бесконечно добрый, то никак уж не всемогущий. Или если всемогущий, то не бесконечно добрый.

   БИВ вздохнул:

   – Итак, бога, соответствующего тому определению, которое, девочки, вы предложили, существовать не может. бога такого нет.

   – Путаница какая! – воскликнула Вера.

   – Самое простое – всегда самое сложное, – согласился БИВ.

   Слушатели призадумались, а БИВ продолжал:

   – Кстати, очень занимательный пример по теме, я сказал бы, что хрестоматийный даже.

   На одном из островов Океании обитают до сих пор полудикие аборигены. Во время Второй мировой войны выбрали американцы остров этот для авиабазы. Пожили военные бок о бок с людьми блаженными, след оставили свой генетический, соответственно. Чем не красота? Женщины безотказные, неревнивые совсем мужья. Нравы в племени не пуританские. Ну не жизнь, а разлюли-малина. Улетели лётчики, когда война закончилась. Упорхнули, словно птицы перелётные, а аборигены убеждёнными остались твёрдо, что то их посещали боги. Как не боги, коли прилетели с неба и на небушко домой обратно? Как не боги, если не охотились и не заботились о пропитанье? Лишь один не по-небесному вопрос решали – половой. Потому аборигенам за богов сошли и не думая, и не гадая не ушедшие вперёд особо в эволюции американцы. А потом, попрощавшись с богами, поставили, ими покинутые, на холм оставленный поломанный самолёт и давай на него молиться как на святыню. Если любого обитателя того острова спросить нынче: «Что же такое бог?» – ответ его не заставит себя долго ждать, только вряд ли он устроит нас. Вы же не считаете американских авиаторов богами? Ищем, девочки, определение другое бога.

   Наступила тишина в купе. БИВ, наблюдая за аудиторией своей невеликой, видел, как она пребывает в шоке. Глядя с хитрецой на девушек серьёзные лица, он с высоты более продвинутого создания наслаждался примитивной суматохой в головах земных обитателей, а поезд начал притормаживать у Кропоткина.

Глава восьмая. И вновь о Боге

   Группа захвата в гражданке и на двух автомобилях, также без спецсигналов и милицейской раскраски, выехала на задержание.

   Андрей Антонович размышлял. «В Армавире нагоним вряд ли, скорее всего – в Невинке (Невинномысске). Там будем раньше. Подождём. Ничего страшного…»

   Тут вдруг вспомнил про мальчишник в Чу, что на завтра намечался. Каждая первая суббота квартала датой строгою была для трёх товарищей. Я о том упоминал уже.

   «Ёлки-палки! Из Невинномысска мне до Чу уже рукой подать, так чего ж тогда домой вертаться? Смысла нет. Прошла б как надо операция, и с товарищем гипнотизёром покатили бы чудить-гульбанить! Вот от зависти помрут ребята! Так ещё ведь и Высоцкий выступает нынче в Чу! И посмотрим, и, конечно, на мальчишник пригласим! Уж возможностей поди-ка хватит!»

   Знал бы Андрей Антонович, кого приручить желает, никогда бы в авантюру явную не полез, ведал бы, что тягаться с БИВом жалкому земному существу всё равно что, дуя на вулкан, пытаться потушить его. Но оставим милиционера, едет пусть себе в Невинномысск, и отправимся к компании межпланетной.

   После сказанного БИВом в отношеньи бога тишина тяжёлая в купе повисла.

   Первой Вера вновь её нарушила. Вздохнув, она улыбнулась горько:

   – Как жалко, что бога нет! Кто теперь мне кроме него поможет?

   БИВ удивился:

   – А разве я говорил вам, что бога нет? Нет, такого у меня и в мыслях не было. Я просто логически вывел факт несостоятельности вашего определения. Только и всего. Разве утверждение о бесконечно большом количестве разных по могуществу, но вполне реальных богов отрицает идею бога? Вовсе не отрицает. Для лучшего мозговарения предлагаю по шампани вдарить и дискуссию продолжить нашу.

   После звона бокалов и шуршания конфетных фантиков Шухов не стал ожидать вопросов девушек. Вопрос о боге, допекавший его с самого детства, в настоящее время прямо-таки выворачивал наизнанку. Те же мысли, которые озвучил БИВ, перед ВЛК сам он высказал эскадрильскому замполиту. Был вопрос конкретный: «Как можно, товарищ капитан, утверждать, есть бог или нет, коль не понимаем даже, говорим о чём? Утвержденье, чтоб имело силу, разжевать сначала нужно, что же бог такое? Я же ничего вразумительного не нашёл нигде и не услышал ни от кого об определении оного расплывчатого понятия».

   Разумеется, когда ни Маркс, ни Ленин разъяснений никаких не дали по вопросу данному, указаний не спустил политотдел когда, что мог бедный капитан ответить? В предвкушеньи долгожданного ответа кочегар опередил девчонок:

   – Не томите нас, Аркадий Павлович, расскажите, так любезны будьте, что же этот самый бог такое? – и, на девушек взглянув, добавил: – господин Щукин знает больше, чем вся наша Академия наук, верьте мне на слово.

   – Нет проблем, – инопланетянин не стал артачиться.

   – Начнём с самого простого, с пространства. Пространство – это окружающая нас пустота со всем, находящимся в ней наполнением материальным, то бишь атомами, молекулами, полями, частицами. Разумеется, чистого пустого пространства не может быть. Пространство бесконечно – это аксиома, то есть, сколько ни двигайся по лучу из какой-то определённой точки, конца не будет. Бесконечность пространства, кстати, в плане понимания его есть понятие основное. Итак, пока, я думаю, неясностей возникнуть было не должно?

   БИВ окинул взглядом слушающих:

   – Молчание – знак согласия. Теперь мой вопрос к девушкам, так как Шухов более осведомлён в вопросе. Что вы думаете об инопланетянах? Как считаете, есть они или нет?

   Вера покачала головой:

   – Не знаю.

   Люба с Надею переглянулись, не ответив ничего. Шухов также промолчал, хотя и знал ответ, нетактичным посчитал без разрешенья выдавать коллегу.

   – Занимательно! Вы в инопланетян не верите? Ну а как же мифология? Как исторические факты разные? Очевидцев как свидетельства о встречах с ними? Как наскальные рисунки, изображающие людей в скафандрах.

   – Так наука ведь официальная нам говорит, что чушь всё это, – пояснила Вера, – мол, мошенники по большей части распускают о пришельцах слухи или просто болтуны конкретные.

   БИВ понимающе развёл руками:

   – Совершенно правильно. Государства кровно заинтересованы в сокрытии сей информации, а когда с секретностью не получается, то любыми возможными путями стараются вуалировать о пришельцах правду. Советский Союз в этом плане не отличается ни от какой другой страны.

   – Это почему же? – Шухов спросил за всех.

   – Потому что если принять за аксиому бесконечность пространства и признать существование хотя бы одного инопланетянина, то можно так же просто, как только что мы вывели невозможность существования предложенного вами бога, вывести вполне реального и понятного. А что такое не мутный, предлагаемый религиями, бог? Это сила, мешающая любой власти, в том числе и государственной, околпачивать своих подданных. Ибо коль проведают о существующем, конкретном боге те, то будут знать, где он и достучаться до него как можно. А такое власти никакой не нужно.

   – Но, Аркадий, – возразила Вера, – мифы, пресса, очевидцев недоказанные факты – разве это доказательства? Вымысел, гипотеза, догадка – это всё не строго и не точно всё.

   – Справедливо. Не могу не согласиться с этим. Что ж, доказывать придётся, значит.

   – Как же это?

   – Как?

   – Ну, докажите, докажите.

   БИВ вздохнул.

   – Эх, ёлки-палки! Хотел главный сюрприз придержать, на потом оставить, но как отказать таким симпатичным и дотошным землянкам – доказательство перед вами.

   БИВом сказанное между прочим как бы, эдак просто и непринуждённо, до сознанья дам дошло не сразу. Шухов, затаив дыханье, наблюдал за сценой. Наконец, из гипнотического состоянья выйдя, девушки заёрзали, зашевелились, БИВ же долго вовсе не заставил ждать:

   – Космоса посланец перед вами, девушки!

   – Инопланетянин?! – усмехнулась Надя.

   – Гуманоид?! – ухмыльнулась Вера.

   – Где тарелка ваша, господин артист?! – саркастически пролепетала Люба.

   БИВ нисколько не обиделся и пояснил спокойно:

   – Нет, я не инопланетянин, на планетах обитают не продвинутые, малоразвитые жители трёхмерных геометрических Вселенных. Гуманоид? Если этим словом обозначить просто гуманного по отношение к обитателям Земли пришельца, то, пожалуйста, называйте так меня на здоровье. А насчёт тарелки? Так на что мне инвалидка эта? Масса лишняя, известно, злейший враг перемещению любому. Обхожусь вполне без примитива. Ну, короче, доказательство перед вами, то есть совокупность двух факторов: бесконечности и наличия хотя бы одного пришельца налицо. Можем далее рассуждать?

   – Но позвольте, – остановила Надя, – говорить можно всё, а сами доказательства, прошу прощенья, где, что вы пришелец, а не фокусник, что не мошенник?

   – Вам доказательства нужны, какие?

   – Реальные доказательства, – подсказала великодушно Вера.

   – Ну что ж, пожалуй, – согласился БИВ. – Я об этом даже не подумал как-то. Все внимательно на меня смотрите.

   И, о боже правый! Превратился Аркадий Павлович в самого настоящего с рогами чёрта, на картинах каких рисуют и в кино показывают.

   В это время открылась дверь в купе, и в её проёме выросла фигура проводника с полным подносом чая. Завороженный увиденным вылупил он на артиста глаза и, мешать не смея, превратился в зрителя.

   Не успела компания из шока выйти, как в генсека обратился дьявол в Леонида Ильича Брежнева при параде полном. Разглядывал тот попутчиков и курил сигарету смачно. Рядом на столе появилась непонятно откуда пачка распечатанная сигарет «Памир», самых дешёвых, продаваемых в стране, разумеется, махорки кроме.

   – Что, мальчики и девочки! Как вам я? – прозвучал голос хорошо знакомый, успевший набить оскомину. – Кстати, знаете, как расшифровывается словосочетание «СИГАРЕТЫ «ПАМИР»? Ха! Ха! Ха! Откуда вам знать! Слушайте да на ус мотайте!

   Пошёл Абрам Моисеевич Искать Работу.

   Сара Исааковна Говорит Абрам Работа Есть Только Ивану.

   Клацнул Леонид Ильич челюстями традиционно и засмеялся так же неотразимо, как обычно на телевизионных экранах. Хлопнул затем в ладоши и превратился в лысое лупоглазое существо:

   – Вот вам гуманоид собственной персоной! Прошу любить и жаловать! – хлопнул опять в ладоши: – Вот вам рептилоид, – стал похожим на гибрид человека и динозавра. Повертел рептилоид головой страшной и сурово на проводника взглянул, облизываясь аппетитно, а потом пасть раскрыл, обнажая зубы, и дёрнулся на дрожащего, явно голову отгрызть желая.

   Испугался проводничок, выпустил из рук поднос и взревел белугой, обварившись снова кипятком ядрёным. Кроя матом почём зря и сколько мочи есть, вылетел бедняга в коридор юлою. Надо же за час какой-то умудриться обвариться аж два раза целых. Но поделать что? Работа есть работа, в поездах кого не носит только, а Аркадий Павлович продолжал:

   – Чудеса такие долго вам могу показывать. Из землян кто сможет повторить такое?

   БИВ хлопнул в ладоши и оборотился в себя прежнего, будто не было никакого Брежнева с орденами, никаких гуманоидов с рептилоидами, никаких сигарет «ПАМИР».

   – Если недостаточно, компанию могу всю на Луну скатать или далее куда, на Марс к примеру. Не стесняйтесь. Завсегда пожалуйста.

   – Мне теперь предельно ясно всё! – выкрикнула возмущённо Надя. – Обещали не вводить в гипноз, а вот слов не держите. То, что под гипнозом мы, сомневаться нечего. Выведите нас, пожалуйста, из него, так любезны будьте!

   – Не вводил я вас ни в какой гипноз, не обижайте ни за что пришельца.

   Девушки, пытаясь разобраться, во сне они или наяву, стали щупать, щипать друг друга. Всё было обычно. Ничего не говорило о галлюцинациях или о подобном чём, и тогда Вера, немного осмелев, спросила:

   – Ну а как же без скафандров нас хотели на Луну скатать? На Луне ведь атмосферы нет! Без скафандров и без кислорода путешествие такое лишь во сне возможно.

   – Снова, Вера, обижаете пришельца бедного, ни за что и ни про что. Не проблема пять скафандров на компанию, но они понадобятся вряд ли нам.

   – Это как же?

   – А очень просто. Каждый человек состоит из строго определённого числа частиц, расположенных в строгом порядке, переплетённых полями хитрыми. Всю эту кашу можно выразить в виде цифр и зафиксировать, записать информацию. Затем цифирки по определённой программе можно превратить в такое сплетение полей, которым не страшны радиация, температура и кислород не нужен. И самое главное, образование иррациональное сие, можно сказать, духа подобие, может, как и примитивное земное создание, так же видеть, слышать, осязать – чувствовать, одним словом.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.