Сикстинская мадонна

Владимир Жуков


от автора

   Кочегарами окрестила военная авиационно-техническая молва бортовых инженеров стратегических самолётов. На одном из них – «Ту-95» – я вволю покачегарил. Вместе мы довольно побороздили неба и так подружились крепко, что не расстались даже после того как ракетоносец порезали и он перестал реально существовать. Каждую ночь после того самолёт стал прилетать ко мне в снах. В них наша прежняя жизнь нашла своё продолжение. В частых беседах дружеских возникла общая идея писать.

   Представляем вам одну из написанных нами книг. Она о нашей прошлой, земной, но исключительно интересной жизни.

   «Ту-95 ВКМ» бортовой номер 85

   и Владимир Жуков

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЛЕЙТЕНАНТА-ИНЖЕНЕРА ЕМЕЛИНА, БЫВШЕГО СТУДЕНТА ХАИ, В ДАЛЬНЕЙ АВИАЦИИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. УДАР СУДЬБЫ

   Выпускник ХАИ Емелин Леша свеже, новоиспеченный только, получил вчера диплом с отличьем. Тут бы счастьем мужику светиться, солнцем радостным сиять. Ведь все же, как-никак, преодолен достойно важный жизненный рубеж нелегкий. Без отличия ХАИ закончить так и то уже, считай, геройство, а с отличием – того подавно.

   Эту истину познал конкретно я на собственной, не тонкой шкуре. Кто не знает, поясню тем кратко. Институт ХАИ пройти непросто. Поступивших половина только завершает до конца ученье по статистике суровой, жесткой. Пятьдесят на пятьдесят потери, что штрафбатовской сродни атаке. Не слабо? Да не слабо, конечно. Тут со мною согласится каждый.

   Но чего же Алексей не весел? От чего он весь как туча черный? И на кафедре зачем военной у окошка он печальный курит? Что, не знает, яд, какой суровый никотин, убить который лошадь незначительной граммулей может?

   Только все не без причины это. Подвела фортуна парня очень. Довожу до вас: распределен был Алексей, куда душа манила – непосредственно в КБ Сухого. Тут же – на тебе – призыв на службу, дополнительный, бестактным хамом неожиданно в судьбу ворвался и ломать ее давай, коверкать. Конструировать хотел, а тут вот на шкатулку получи с сюрпризом.

   «Выкинь, выброси теперь из жизни, – думал Леша несказанно грустно, – в цвете лет своих два года долгих, за хвосты, железных птиц таская, забывая в примитиве жалком дело тонкое, большое дело.

   И оно б все ничего, будь Леша не конструктором от бога если, как завкафедрой сказал конструкций, сам профессор Николай Петрович Колокольчиков, какой оставить очень здорово желал студента в институте при себе. Но только не испытывал большую радость подопечный от того и в деле проявить себя хотел реальном, ВУЗ считая несерьезным чем-то, по сравнению с КБ, абстрактным и далеким от свершений мощных.

   К Колокольчикову было Леша обратился: «Помоги, профессор». Ну а тот развел руками только: «Оставаться надо, парень, было, – констатировал, – не наш теперь ты, – матюкнулся, – ты теперь ничейный. Кто на кафедре меня военной станет слушать, да когда вдобавок утвержден призывником конкретно?»

   Вот ведь как совсем прескверно вышло. Почему и не курящий Леша, за одной одну смолил волнуясь.

   Однокурсникам его, попавшим под призыв все тот же самый, также грустно не было. Влекла их даже служба в армии деньгОй повыше и довольно симпатичной формой. На гражданке инженер обычный получал, считай, в два раза меньше, лейтенант чем, салажонок юный.

   А Емелина нисколько это не манило, не влекло. И тужил Леша буйную свою головку выход, муторно ища заветный из такого положенья злого. Ничего не выходило только.

   Не подумайте, что так боялся службы воинской студент недавний и тем паче в офицерском чине. Вовсе нет. Он не хотел лишь время драгоценное терять впустую. Торопился проявить скорее свой недюжинный талант, великий, в настоящем и любимом деле.

   Чу! Послышались шаги. Узнал их Леша сразу – шел товарищ лучший Вадик Камбузов, шесть лет с которым, почитай, в одной учились группе.

   Подошел и по плечу легонько, понимающе похлопал друга:

   – Ты чего мой дорогой товарищ, тут на кафедре забыл военной? Может быть, узнать пришел про время, быть в которое тут завтра надо, рекрутироваться чтоб?

   – Да, Вадик, вот узнал и загрустил. Курю вот.

   Вадик, знавший хорошо о горе Алексеевом, вздохнул, а после головою покачал, и молвил так, сочувствуя:

   – Поделать что-то вряд ли можно, потому, считаю, распускать, мой друг, не надо нюни. Как-никак, а ты хаевец все же. Пистолетом хвост держи, мужчина. Предлагаю позабыть на время о беде и удалиться квасить. Попрощаться не мешает вовсе нам с ХАИ с тобой. Ведь скоро: Харьков, до свидания, любимый город. Ты не против?

   – Нет, совсем не против, мудро истину глаголешь, друже.

   – Это значит быть сегодня пьянке, – улыбнулся дружелюбно Вадик, а Емелин, ощутив шуршанье в голове своей, одной из мыслей к ней прислушался: «Тебя тянуло неспроста сюда совсем. Подумай! Отвернувшаяся вдруг фортуна может снова подружиться хочет?»

   Призадумался студент серьезно и расцвел:

   – Теперь я понял, Вадик, почему меня сюда тащило. Догадался, наконец, дубина. В положении моем помочь мне лишь один на белом свете может, и находится он здесь конкретно.

   – Это кто ж?

   – А наш вояка бравый.

   – Вишневецкий, что ль майор?

   – Так точно.

   О майоре Вишневецком надо тут немного рассказать отдельно, он, считаю я, к себе вниманье, безусловно, заслужил такое.

   Нес на кафедре военной службу офицер в ХАИ, и в сорок был он, словно юноша, подтянут, строен. И любому, любовался кто им, одинаково казалось, будто прямо в форме офицер родился и живет в единстве с ней, красивом.

   Но не стройность и не слитность с формой, не подтянутость майора были уникальными, таких найдете непременно вы в СА довольно. Удивительный майор Уставы знал на память: все четыре книжки. Наизусть до запятой их помнил. Подними его хоть днем, хоть ночью, и читать начни с любого места, да замри, так без запинки дальше в состоянии любом продолжит, хоть больной, хоть с бодуна большого.

   Сам шеф кафедры ХАИ военной Добролетов, генерал, за рюмкой как-то даже говорил о том, что Вишневецкий есть большой феномен, настоящий эталон вояки.

   И, конечно, как влюбленный в службу беззаветно, со студентов шкуру драл куратор, без поблажек, скидок. Те под прессингом его суровым изнывали, но, однако, грызли только «образом да настоящим» пресловутые азы военки, завещал как, между прочим, Ленин.

   Группы те, в которых вел предметы Вишневецкий, отличались очень от других и надлежащим знаньем, и особым внешним видом также. Как одна в одну прически были у ребят, и их наряд гражданский на военный походил. Попробуй на занятие прийти без стрелок, не побритым, в непотребном виде.

   Как-то раз один студент строптивый в позу стал: мол шевелюру портить не позволю. Нет такого права заставлять себе кромсать волосья, заключенному как будто зеку. И на то ему майор ответил: «Если думаете, что постричь вас очень сложно, вы ошиблись значит. Сам Муслим да Магомаев даже был в порядок приведен-пострижен, а уж с вами-то наверно сладим».

   Время долгое цитата эта, немудреная жила, в хаевне, веселя ее народ серьезный.

   И представьте, у того майора Вишневецкого ходил в любимцах, кто б вы думали? Емелин Леша. Почему? А потому что также знал Уставы наизусть, и тоже мог цитировать их буква в букву в состоянии каком угодно. Правда, следует отметить то, что было то не из любви особой к этим книжицам, тупым, стандартным. Вовсе нет. Была такая память у Емелина себе представьте. Вешневецкий же, майор, считал, что это родственную душу встретил, потому и расположен очень был к нему. Все в ВУЗе знали это.

   Но к героям возвратимся нашим.

   – Да, ты прав, – воскликнул Вадик, – точно! Как же мы не догадались сразу? Надо встретиться нам с ним скорее. И еще, чтоб веселее дело добро спорилось, взять выпить нужно ну и закуси, само собою.

   – А не выставит?

   – Да нет, конечно. Потому что мы уже с тобою не студенты, дорогой товарищ, офицеры – на плечах погоны. С фаворитом да не выпить, бывшим, не посмеет Вишневецкий точно.

   – Только как мою воспримет просьбу уникальный человек – не знаю. Напрямую говорить нельзя ведь, что не хочется служить. Тут явно и бесспорно вариант пролетный.

   – Как воспримет твой вопрос? А это, извините, как его представить. Коль сказать, что неохота просто Красной армии служить то значит, точно выставит, а коль с подходом, с расстановкою, с понятьем, с толком, то гляди и обыграем дело.

   – Как же надобно-то?

   – Просто очень. Вишневецкому так гнуть мысль нужно. Умираю, мол, служить хочу как. Все уставы на зубочек знаю. Но в КБ Стране родной намного больше пользы принесу, чем жалким технаришкою два года в части. Ну и я вкручу словцо, «от бога прирожденный, – подскажу, – конструктор».

   – Вроде складно. А потом попросит генерала Вишневецкий, ну и можно в деле будет точку ставить.

   – Нет, дружище, коль уже готовы документы, генерал соваться к ним не станет, тут майора надо Вишневецкого просить, чтоб сам он дело личное куда заныкал, в ящик сунул, мол, не тот всего лишь. Затерялось, мол, оно – и баста. Быть такого, что не может разве?

   – Ну, а дальше что?

   – А то, коллега, направление с дипломом в руки, и гони скорей в КБ Сухого, да к работе приступай немедля. И считай, что наше в шляпе дело.

   – Почему?

   – А потому что, Леша, не отдаст тебя Сухой военным. Он, наверное, совсем не выжил из ума, сорить такими, чтобы инженерами с заглавной буквы.

   – Убедил. Ну что ж тогда приступим к операции, дружище Камбуз.

   «Приму» вынул изо рта Алеша и окурок в урну бросил метко, у окошка что стояла рядом, предварительно на пепел плюнув. И вздохнув, полез в карман рубашки белой шелковой и два червонца из него достал.

   – Вот сделай милость, – протянул, – и в магазин смотайся. Я останусь, ждать майора буду.

   Вадик Камбузов ушел, а Леша посмотрел на пачку «Примы» грустно и, одну лишь сигарету только в ней заметив, улыбнулся: «Прямо как единственный патрон в обойме, – констатировал печально в мыслях, – застрелиться чтоб». И крикнул другу, выходившему внизу, в окошко:

   – Прикупи еще мне «Примы» пачку.

ГЛАВА ВТОРАЯ. КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

   Вадик справился с заданьем быстро и лишь только подошел к Алеше, как послышались шаги майора. Вишневецкого стальная поступь, твердый шаг, какой с другим не спутать. Больно сердце колотиться стало у Емелина в груди и громко. Не успел он попросить у бога в мыслях помощи, как воин вырос уникальный в коридоре длинном. И, своих выпускников увидев, весь в улыбке широко расплылся.

   – Поздравляю! Поздравляю! Браво! Очень даже рад за вас! – воскликнул. – Это надо же какое счастье, призывают что служить, ребята! Как же здорово призыв-то этот, дополнительный, пришелся кстати! Эх! И мне бы вот, как вам, погоны лейтенанта да промчалось время!

   И слезиночку приметил Леша, чуть заметную в глазах майора.

   – Привело-то что? – душевно, просто, по-отечески спросил куратор. И Емелин покраснел, а Вадик не замешкался, нашелся сразу:

   – Попрощаться вот пришли, а так же попросить вас вместе с нами выпить, расставание обмыть. Теперь мы – офицеры. Предложенье наше вряд ли выглядеть бестактным может: мы из лучших побуждений самых.

   – Да какая там еще бестактность? – возмутился Вишневецкий. – Разве вы встречали где-нибудь в уставах, офицерам выпивать нельзя что? В сей момент организуем, братцы, торжество!

   И уникальный воин в кабинет к себе повел питомцев, где за картой приютилась мира, неприметная в подсобку дверца.

   В невеликое вошли пространство, но, однако, со столом и даже с табуретами тремя большими.

   – Вы, товарищи, как дома будьте, – Вишневецкий лейтенантам юным добродушно предложил, – сейчас мы, лишь всего один момент ребята.

   И уселись офицеры чинно у квадратного стола, размером с чемодан большой, на стульях жестких.

   Вишневецкий расстелил газетку, ну и Вадик начал ставить шустро принесенные с собой продукты: две бутылки – коньячок армянский (три звезды), да сервелат – колбаска, круглый хлеб – один батон, а также минералки, популярной местной две бутылочки. И стол готов был.

   Из-за книг, в шкафу смиренно спавших, три стакана Вишневецкий вынул, длинный нож и им порезал тонко хлеб с колбаскою, а Вадик ловко раскупорил коньячок с водичкой и разлил его в стаканы ловко.

   Первый тост провозгласил хозяин, из стекла недорогого кубок над собой подняв:

   – За вас хочу я, парни, выпить! Послужить желаю хорошо и по уставам только! Честь и слава лишь тогда вам будет!

   Вишневецкий произнес «Уставы» так возвышенно, с таким апломбом, что Емелину вдруг плохо стало. Понял он затеи глупой тщетность. «Разве эдакий лихой служака, – в замордованном стрельнуло мозге, – в деле гнусном помогать возьмется? Ни за что и никогда, конечно. Нет, он пулю в лоб скорее пустит сам себе, не размышляя долго». Но прогнал дурную думку Леша и концовки начал ждать смиренно.

   Тост второй, ответный, был по праву за Емелиным. Его любимец произнес подобострастно, словно государству принимал присягу:

   – За уставы тост поднять хочу я. Чтоб служили лишь по ним и только.

   Вишневецкий, слыша то, в восторге бесконечном пребывал, бескрайнем. Он коньяк с большим волненьем выпил и добавил:

   – Да, уставы – это, разумеется, всему основа, то есть главное – святых святая! Ты ни му без них, ни тпру на службе. Но при всем при том еще одно есть в деле воинском, о чем нисколько не мешает вам напомнить, братцы, это тайну сохранять уменье. Безнадежный кто болтун по жизни, лучше армию пускай обходит только дальней стороной, чтоб худа ни державе, ни себе не делать. У меня в начале службы самом два товарища хороших были – капитана два. И что ж? Сгорели из-за гнусных языков поганых. Начинал служить я, братцы, в Тарту. Ну, так вот, моих два друга, лучших, в ресторане хорошо поддали и решили за столом устроить состязание по тайн болтанью. Завершилась их на этом служба. Особистов не задаром кормят. Это помните всегда, ребята. За зубами языки держите.

   – Ну и что же с ними после было? – Вишневецкого спросил Емелин.

   – Трибунал. А что потом – понятно.

   – Посадили?

   – А иначе как же. Поделом. Болтать не станут больше. – И майор к губам приставил палец. – Чу! Ребята. Упаси вас, боже, для шпиона стать находкой легкой!

   И стаканы опустели снова.

   А потом, еще когда налили по чуть-чуть, решил взять Вадик слово. На майора он взглянул и гордо, так торжественно сказал особо, даже трогательно очень как-то:

   – Мы вас очень, Алексей Петрович, уважаем, даже больше, любим. Не измерить благодарность нашу вам за то, что нас азам учили, первым, воинским, при этом спуска не давая, выбивая мусор из головушек пустых гражданских. И за то, что нам предельно ясной стала воинских уставов сущность!

   Тут совсем уже лицо майора умилилось, и слеза большая на рубашку по щеке скатилась, ненадолго став кружочком круглым, темным, маленьким пятном на форме. Понял Вадик: подоспело время для атаки лобовой и, сделав гордый вид, подобострастно молвил он, напыжившись:

   – Я вот еще что вам сказать хотел. Мы очень с Лешей уважаем вас и службу станем, разумеется, нести достойно. Правда, только вот с призывом этим, дополнительным, накладка вышла. Настоящий катаклизм дурацкий.

   Вишневецкий удивился, ну а Вадик дальше продолжал, но, правда, только вот уже, волнуясь малость.

   – Понимаете, Емелин Леша, есть не только ваш любимец первый, но конструктор он еще от бога.

   – Замечательно, – куратор вставил, – тут вполне предположить возможно, то что именно уставов знанье не последнюю сыграло скрипку в становлении сего таланта.

   И Емелин улыбнулся грустно, то услышав, а досужий Вадик продолжал:

   – Вполне возможно это. Незадача только в том, что Леша был в КБ распределен к Сухому, где его как раз родное место. Ну, а тут же вдруг призыв внезапно… Заносить аэропланам будет вот хвосты теперь два года долгих, что потеря для страны большая. Помогите. Очень, просим слезно.

   – В чем помочь, не понимаю что-то?

   Вадик вновь:

   – Да вам раз плюнуть это… Дело личное хотя б на месяц подзаныкайте всего лишь только. Доберется до КБ пускай он, а потом уже на новом месте бронь наложит на него начальство. И для родины спасен конструктор, что Сухого переплюнет даже. Тут на вас у нас одна надежда.

   Даже если бы майор услышал приглашение к чему-то просто омерзительному бесконечно, так и то б был ошарашен меньше. Но такого отношенья к счастью службы воинской не мог понять он. Офицера жуткий взгляд пронзил вдруг лейтенантов молодых, и ужас исказил лицо гримасой страшной, кулаки вдруг затряслись сжимаясь, и сколь мочи только в легких было, Вешневецкий завопил брезгливо:

   – На хуй! Вон! Пошли отсюда на хуй!

   И как сдуло авантюр умельцев.

   По аллейке, института возле, шли товарищи, убиты горем. И Алеша ощутил вдруг резко тяжесть воздуха большую в легких, в сердце боль, и на скамейку рядом, сел бледнеющий, глаза зажмурив.

   – Что-то, Вадик, мне ужасно плохо, – прошептал, пролепетал уныло. А дружок на то взорвался прямо:

   – Знаешь, Леша, а наверно хватит, друг мой, нюни распускать, как баба! Коль мужчина, так держись давай-ка! И не то еще бывает в жизни!

   Резкий друга тон чувств буйство Леши поубавил чуть. И стало стыдно очень здорово ему за слабость. Улыбнулся горько парень, густо покраснел, и виновато молвил:

   – Да ты прав. Уж извини, товарищ! – и почувствовал себя получше, то сказав, студент ХАИ недавний. Встал и с Вадиком потопал рядом к общежитию, где жили вместе.

   Полежав, переварив, стряслось что, в головах друзья в кабак «Центральный» вечерком пошли вдвоем и просто прямо-таки от души надрались.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВОЕННАЯ ТАЙНА

   После пьянки, встав довольно рано, в полвосьмого, по привычке старой, вспомнил Леша, что как раз сегодня завершающий этап призыва: будут нынче разбирать купчины офицеров по частям различным.

   Кстати очень оказалось пиво, принесенное вчера с собою, две бутылки. Потянулся Леша за одной из них к окну, а тут и спавший друг открыл глаза. И жажду утолили Вадик с Лешей вместе. Ну а после, потянувшись сладко и икнув:

   – А знаешь что, дружище, – встрепенулся авантюры мастер, – нет, совсем у нас не все пропало. Я нашел оригинальный выход!

   – Ну, поведай.

   – Ты слыхал о тайне, что майор нам говорил?

   – Да слышал.

   – Ну, так вот. И я припомнил тоже, как с МАИ один студентик шустрый закосить сумел как раз по тайне.

   – Ну-ка, ну-ка, – весь вниманьем ставши, на кровати приподнялся Леша.

   – На комиссию товарищ вышел, и конкретно объяснил предельно: «Я, товарищи, болтун по жизни! Тайн нельзя мне доверять военных. Разболтаю все как есть секреты. Для шпиона я находка то есть! И мне в армии рядах не место. А возьмете грех на душу коли, призовете, на себя пеняйте, если выболтаю что нечайно. В трибунале расскажу, что честно вам о мании своей поведал на комиссии. И всем припомнят». Дискуссировать не стали даже.

   – Неужели это правда было?

   – Было. Знает все МАИ про это. Да подумай сам: ну кто захочет брать ответственность, когда сам мелет, призывающийся, вот такое?

   – Что ж и мне вот так прикажешь тоже?

   – А чего? Делов всего: помнешься, покраснеешь пять минут каких-то и свободен, не чешитесь, Вася! И проблема решена, дружище!

   – Так встаем, на призывную скоро. Ну-ка вдруг и повезет взаправду.

   Быстро встали и, умывшись споро, собрались и пошагали спешно в институт родной разок последний.

   Возле самой проходной машина милицейская, а с нею рядом помощь скорая стоит. Студенты обступили их кружком. Глазеют.

   Вздрогнул Леша:

   – Вадик, глянь на пике институтского забора парень! – чуть не крикнул он. Тот смотрит – правда.

   – Ничего себе картина! Ужас, – прошептал, перепугавшись, Вадик.

   – Дикий! – Леша поддержал, и стали за картиной наблюдать печальной.

   Не бывало никогда такого, на заборе чтоб в ХАИ вот так же бестолково жизнь закончил кто-то.

   А забор был в институте добрым из стальных толстенных прутьев длинных, заостренных наверху. И надо ж, на добротную такую пику, как акула на гарпун, попался незадачливый студент – бедняга. Видно, он перелезал и просто поскользнулся, а копье не промах четко в нижнюю вонзилась челюсть. Струйки алые катились крови по одежде, орошая землю.

   Наконец-то бедолагу сняли. На носилки и скорей в спецтранспорт тело мертвое от глаз досужих. И уехали машины шустро, не особенно которым рады большей частью, без каких, однако, человечество пока не может.

   Гомон начался в толпе студентов.

   – Пугачев из триста третьей это.

   – «Б» поток.

   – Видать, бедняга пропуск позабыл и вот полез растяпа.

   – Да, без пропуска у нас не пустят, как-никак, а институт режимный.

   – Уж куда еще режимней, только для шпиона тот забор и пропуск не препятствие, а человек вот бестолково попрощался с жизнью.

   – Пусть режим, но разве пропуск трудно взять с собою? Разгильдяйство это.

   – Он всегда ходил, как сонный будто, вот жестокая за то расплата.

   – Это ж только умудриться надо, подбородком чтоб на пику точно.

   Леша, слушая ребят, подумал: «А примета ни к чертям собачьим. Нехорошая примета – чую», только Вадику о том ни слова не сказал и, постояв немного, в институт друзья пошли, проверив пропуска сперва в карманах, правда.

   Перед кафедрой уже военной Вадик:

   – Вот она, – заметил другу, – настоящая беда, с твоею никаким не сопоставить боком.

   И Алеша промолчал согласно.

   Наконец-то кабинет 108, где комиссия уже хлопочет. У дверей его ребят с полсотни. Тут и те, кому служить, и те, кто поболеть пришел за друга также.

   Вот один призывничок с улыбкой вышел, радостный такой, как будто человеку отвалили денег ни с того и ни с сего немало.

   – Ну, куда?

   – Да хорошо, в Батуми. Мандаринов обожрусь от пуза. В море Черном накупаюсь вволю.

   На счастливчика вопросы тут же стали сыпаться, а из дверей же шустро выглянул майор знакомый, что на кафедре военной ведал подготовкой строевой и крикнул:

   – Заходите! – и Алешу пальцем поманил. – А ну давай, Емелин.

   И пошел тот в кабинет 108 за майором, побледнев. Войдя же отчеканил, как учили, четко и понятно:

   – Лейтенант Емелин!

   И умолк. И огляделся: «Боже!». Офицеров два десятка целых. Все полковники по большей части, восседают и глядят сурово.

   Добролетов, генерал-майор, сам этот в центре, председатель все же. Вишневецкого же нет, конечно, стресс свалил последней встречи видно, непредвиденно такой ужасной для военного с большущей буквы.

   «Хорошо что не придется видеть человека, – Алексей подумал, констатируя сей факт, – а то бы как в глаза сейчас смотреть во время безобразной авантюры новой?»

   Покупателя суровый голос размышления прервал Алеши:

   – Как, товарищ лейтенант, хотите на Иртыш?

   И лишь собрался Леша отвечать, как покупатель снова:

   – Просто техником сперва и сразу после срока двухгодичной службы инженерную представим должность. И с жильем у нас пока в ажуре. При условиях таких лишь глупый только в кадрах не остаться может.

   Тут замешкался немного, правда, призывник, вояки натиск мощный с толку сбил, а покупатель, будто пес взбесившийся, с цепи сорвался:

   – Что молчите, – заревел, – Емелин! Не хотите вы служить, быть может, в нашей армии Советской вовсе? Так конкретно говорите, прямо, а не яйца между ляжек трите!

   Очень густо покраснев, Алеша, весь сгорая от стыда:

   – Я, – начал, – очень здорово служить желаю, где угодно, хоть во льдах бескрайних, хоть у вас на Иртыше, в Сибири. Да беда: я есть болтун по жизни, слабоватый на язык серьезно. За зубами не умею толком я держать его. И как с грехом тем буду в армии служить, коль тайны ни одной не сохраню военной, для шпиона я находка если. Потому сейчас прошу покорно нашей родине не делать худа и меня не призывать на службу.

   Рты раскрыли все как есть и тихо очень-очень в кабинете стало. Добролетов, генерал, так вовсе весь как рак побагровел, надулся и хотел уже взорваться было разухабистой военной бранью, но полковник тот, который справа:

   – Марш! – скомандовал. – Кругом! – свирепо. – Вон!

   Емелин, повернувшись, вышел. А полковник:

   – Я беру болвана, – зло сказал, – косить не дам под дуру! Покажу, блядь, где зимуют раки!

   И полковник тот, который слева восседал от генерала, крикнул, ситуацию замять желая:

   – Кто там следующий? – И какой-то призывник вошел за Лешей тихо.

   Вадик к другу:

   – Ну, чего? – а тот же даже вымолвить не смог словечка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. НАЧАЛО СЛУЖБЫ

   А послал служить полковник толстый Алексея на Кавказ в Чу горд. Есть такой там городишко тихий, небольшой, великолепный, славный. В авиации, в серьезной, в Дальней предстояло отслужить два года.

   Обстоятельства сломали парня. Похудел, стал молчаливым, грустным, безразличным ко всему на свете. В состоянии таком ужасном службу начал лейтенант Емелин.

   Алексеевой матчастью первой стал большой ракетоносец дальний «ВКМ-ТУ95-й» стратегический. И через месяц сдал зачеты лейтенант на допуск да к работе приступил конкретной. Старшим техником он был назначен по СУ, по установкам то есть силовым аж четырем громадным.

   Экипаж ему попался дружный. Исключительно такой веселый, что казалось не стоянка это, а всемирной Юморины место. И на том великолепном фоне вечно грустный лейтенант Емелин, ну конечно, был вороной белой. Но, однако же успешно в небо самолет свой отправлял при этом, в замусоленном журнале толстом, респектабельный дефис малюя. И когда ракетоносец дальний на стоянку приползал усталый после дальностей, душа Алеши улыбалась, но внутри, а внешне тучи черной был черней мужчина.

   Ни словечечка, ни фразы лишней меж товарищами, лишь по делу. И решили те, что техник новый просто-напросто такой по жизни, не считалось что бедой большою.

   Кочегар и баламут бывалый капитан Круглов, кого стоянка справа рядышком была, частенько юмористов навещал, соседей. Анекдотиком блеснуть сверхновым, интересное чего послушать он любил, при сем талант имея абсолютно рассмешить любого. А вот с Лешею иначе было. В Мавзолее бы поднялся Ленин, воск под кожей бы его смеялся, захоти Круглов, но с этим странным лейтенантиком не выходило.

   И тогда поспешно вывод сделал кочегар: переучился парень, помешался от учебы сложной. Он слыхал какой ХАИ тяжелый от его выпускников служивших. Сей гипотезы как раз имелось подтверждение – недавний случай. Из ХАИ выпускника такого ж, на ходу что спал диплома после, задавили самолетом глупо. Не машиною какой шальною, шалопутною, что осы словно, сумасшедшие, гоняют в части: там АПА, ТРЖК, воздушки и иные, что нужны для дела. Нет, родимым самолетом таки, на регламент в ТЭЧ какой тянули, и почил в бозе хаевец. Жалко.

   Капитан Стальной, что был отрядным в эскадрильи и какой частенько нишу Леши навещал, печаль тот лейтенанта объяснял иначе. «Тут сердечные дела, конечно», – констатировал коллегам как-то. Расскажи, возьми поведай Леша правду-матку – вот бы смеху было.

   Жил в гостинице военной в ДОСе наш герой с силовиком таким же, двухгодичником Андрюшей Гильзой, из КИГА студентом бывшим тоже.

   Подружились, и довольно скоро про товарища узнал Алеша, что тот спец большой в делах амурных. Только Лешу сколь не звал с собою на ночные рандеву товарищ, тот отнекивался. Так уж очень человек переживал серьезно.

   Ну и в пятницу однажды как-то, вечерком, придя домой со службы, Леша плюхнулся в кровать, да книжку в руки взял, и стал читать, но только киевлянин не стерпел, захлопнул перед носом у коллеги томик, и сказал:

   – Сегодня танцы в клубе, классных уймища девчонок будет! Прячь давай свою хандру подальше, неуемную, да стань хаевцем.

   И махнул рукой на горе Леша. И на танцы поспешил с Андрюшей.

   Было в клубе полковом чудесно. Танцы. Музыка. Ансамбль вживую, очень даже неплохой. И море разливанное девиц хороших.

   Азнавура прозвучала песня, а за нею про девчат, какие со статистикой не очень ладят и платочки теребят в сторонке.

   Леша быстро симпатюгу выбрал. Пригласил и с нею в танце слился. Оказалась неплохой партнершей дева юная, и танец с нею удовольствие доставил парню.

   Танец первый с ней, второй и третий. Замечательно. В четвертом танце стал Алеша ворковать на ушко удивительной своей партнерше, что обычно практикуют парни. Улыбалась та, как будто млела, что конечно кавалеру льстило.

   И когда передохнуть решили, возле стенки у плаката ставши, то воскликнула наивно дева:

   – Вы танцуете чудесно просто! Мне давно уже вот так роскошно танцевать не приходилось, право!

   А Емелин про себя подумал: «На крючке уже, пожалуй, рыбка, лишь подсечь уже осталось только! А на вид, отметить надо, ципа хороша, великолепна просто!»

   И чудесная партнерша явно, подтверждая мысль Алеши эту:

   – Боже мой, – пролепетала, – что же до сих пор мы не знакомы с вами! До сих пор! – и элегантно ручку протянув, сказала:

   – Лена, – тихо.

   – Леша, – руку пожимая деве, отвечал партнер легко краснея, имитируя умело робость. И к губам поднес красиво, томно, элегантно в маникюре ногти.

   Ярко вспыхнуло лицо девицы, но не зло. Ей превосходно было.

   Исключительно с одною Леной танцевал в тот славный вечер Леша. Предисловие романа явно гладко шло из-под пера, и вроде намечался тот довольно чудным. Только надо ж, в перерыве Лена вдруг призналась:

   – С вами танец просто завораживает, аж пьянит он, отвлекает от всего земного, потому я ничего не слышу, говорите что, когда танцуем. Извините, так любезны будьте.

   «Получается, что зря старался», – недовольно ловелас подумал, прямо-таки оскорбившись даже, а Елена ко всему вдобавок, ошарашила водой холодной из ушата на морозе словно:

   – На каком вы самолете, Леша соизволите служить? – спросила, улыбнувшись и хихикнув даже.

   Офицер насторожился юный: «Ничего себе вопрос сюрпризный! Бортовой интересует номер стратегической машины фифу! Тайны хочется военной очень!.. Вишневецкий знать не зря, как раз вот на прощание, о ней напомнил. Поострее на макушке ушки будет надобно держать с особой… Что-то здесь совсем не чисто, чую… На шпионку не похожа вроде, – колотило в голове, – а может проверяет то отдел особый. О признании моем дурацком на комиссии, конечно, знают особисты, нет сомнений в этом, и теперь вот достают, канальи. Красной ниткою подстава шита. Вон сексоточку нашли какую… Особисты! Особисты точно!»

   А сексоточка веселой птичкой зачирикала:

   – Вы так молчите претаинственно, что думать можно предо мной «глухонемой». Не так ли?

   Тут Емелин побледнел, а Лена засмеялась:

   – Ну какой, однако, вы таинственный «глухонемойчик», то-то сразу вдруг, смотрю, притихли.

   За довольно небольшое время службы в армии успел однако лейтенант узнать о том, что так вот называют, с юморком, военных обособленных частей, какие занимаются БЧ с сюрпризом термоядерным и где режимность, разумеется, была повыше, где доплачивали сверх оклада за секретность двадцать пять процентов.

   Пот, что выступил на лбу, платочком стер Алеша, и лишь смолкла только симпатичная партнерша сразу, назидательно сказал, с укором:

   – Извините, не могу ответить на поставленный вопрос. Не вправе я секреты разглашать такие. Место службы, самолета номер – это, впрочем, не для встречных первых информация, и интерес к ней, нездоровый ваш, меня пугает. Знать должны вы, чем все пахнет это.

   – Это точно, – засмеялась Лена, – как не знать мне про такие страсти, коли я почти служу в отделе, за секретами который смотрит.

   «Ты, гляди-ка, раскололась утка подсадная и сама вдобавок. Дура конченая, может, просто? – с облегчением вздохнул Емелин. – И чекисты хороши. Как можно желторотым, бестолковым куклам поручать вести дела такие? КГБэшники совсем свихнулись». И спросил, вздохнув, девчонку Леша:

   – Ну, а как же вы в отделе этом, нужно думать, так сказать, особом, на общественных началах что ли благородную несете службу?

   – Что вы, – снова засмеялась Лена, – кто ж возьмет меня в отдел особый, школу, кончившую только-только, беспартийную еще к тому же? Служит там мой драгоценный папа – подполковник Балалайкин. Вы-то про него должны, наверно, слышать?

   – Слышал, – очень удивился Леша, – особист «глухонемых»?

   – Так точно, но сейчас ему и полк отдали, потому что особист Сашуля полковой до синевы допился, долакался до горячки белой. На леченье в ОВГ отправлен… Ох, и сколько же секретов сразу это выдала я так беспечно?

   Замороченный вконец смешался лейтенант, что говорить не зная, только Лена встрепенулась:

   – Леша, – зазвенела голосочком тонким, – как же я не догадалась сразу. Двухгодичник вы. Вы штатский. Вот что. Не военный человек, конечно. В институте уж нагнали страха вам на кафедре военной, видно, и мерещатся теперь шпионы, особисты. Где не глянь – повсюду. Хорошо мне все понятно это. – Дева глазки подняла. – А папа признавался как-то мне, что так и не видал ни одного шпиона за не маленькую вовсе службу в КГБ, ни одного живого. Ну да ладно, допекать не стану вас расспросами такими больше. Пусть останутся секреты с вами. Об одном хочу просить, однако, пригласить хочу на чай. Согласны?

   – С удовольствием, – ответил Леша, – только очень неудобно как-то. Время позднее уже довольно. Что родители на это скажут?

   – Ничего. Их просто дома нету. Папа в корпусе, а мама с братом с младшим братиком моим, в Анапе отдыхают у родни на море. Не придется потому стесняться.

   Танцы кончились, под руку Лена кавалера подхватила сразу, чуть замявшегося было, ну и за собою увлекла из клуба.

   Не спеша дошли довольно скоро до кирпичного большого дома, исключительно, где шишки жили. Дом 13 прочитал Емелин на фасаде номерок под лампой. На второй когда этаж поднялись, Леша снова ту ж увидел цифру на табличке, на двери добротной.

   – Испугались, – улыбнулась Лена, – дом тринадцатый, квартира тоже.

   Леша вспомнил вдруг забор и парня, принял смерть, какой на пике острой. Вроде шли одна к другой приметы. Но, не думая над сим особо, проворчал:

   – В приметы верю мало, потому и не боюсь особо.

   В зал хозяйка проводила гостя, усадила на диван, включила телевизор, не простой, обычный, черно-белый, а цветной «Березка» – дефицит, но особист, поди-ка, он на то и особист, наверно, с дефицитом чтоб дружить поближе. А потом ушла на кухню Лена.

   Замороченный и с толку сбитый столь стремительным событий ходом, наш герой дух перевел, лишь только, как на фото на стене увидел вдруг знакомое лицо до боли. «Покупатель! Покупатель! Дьявол!» – чуть не выкрикнул в сердцах в испуге

   Не успел обмозговать сюрприз сей лейтенант, как возвратилась Лена, пред собой неся поднос стеклянный, на котором чуть побольше чайник металлический стоял и рядом – керамический, немного меньший, так же ваза с сахарком, две чашки.

   От внимания не скрылся Лены взгляд, испуганный, на фото гостя. Потому, поднос на стол поставив, пояснила:

   – Это вот мой дядя. Балалайкин Николай Петрович, младший брат отца. Уже полковник. Он начальником отдела кадров служит в корпусе, и скоро будет, генералом. Знаю точно это.

   «Вот так вляпался! – не вскрикнул было ошалевший лейтенант. – Вот это я нарвался. Перспективы нету для романа никакой, выходит. Хмырь тот если про меня расскажет, то, конечно же, Елена сразу отношение ко мне изменит. Чертовщина! Полтергейст какой-то! – заталдонило в мозгах. – И надо ж, цифры две еще «13» эти. Когти рвать скорей отсюда нужно!»

   Но, однако, поглядев на Лену, поменял свое решенье парень. Показалась вдруг такой красивой эта девушка ему и милой, что не смог ее покинуть так вот.

   А красавица присела рядом и сказала:

   – Коль хотите, Леша, угощу я вас вином домашним или чем еще иным. Есть много в баре выпивки у папы разной.

   – Ну а вы?

   – А я не пью. На дух я алкоголь не выношу противный.

   – Это вовсе небольшое горе, – молвил Леша ей в ответ, – сегодня не мешало бы нисколько выпить за такой великолепный вечер и за чудное знакомство наше, только, чувствую, опасно это.

   – Почему?

   – А потому что, если алкоголь красу умножит вашу не значительно хотя б, то сразу я с ума сойду. И вы, Елена, только будете тому виною.

   Покрасневши, промолчала Лена. И забыв совсем про чай, взял Леша девы руку и к губам горячим снова трепетно поднес несмело, а затем поцеловал. Но, правда, дело дальше не пошло, вспорхнула Лена птичкою с дивана, легкой, и к серванту, и альбом оттуда с фото вынула здоровый, толстый. А затем пролепетала:

   – Леша, мы давайте-ка посмотрим лучше фотографии, а то, гляжу я, стали слишком торопиться скушать плод запретный, рановато это. – И премило погрозила пальцем дева юная, да, севши рядом, на коленочках альбом раскрыла.

   Скоро Леша знал довольно сносно всю родню своей подруги новой. От рождения почти прошелся по ее весьма обычной жизни. А захлопнулся альбом с минуту или две вдвоем сидели молча. Тишину нарушил Леша первым:

   – Очень жаль, что не могу я, Лена, показать вам свой альбом семейный, примечательно, такой же толстый и по цвету темно-синий так же. О себе же что хочу поведать. После школы – институт, да служба. Вот и все. Сказать желаю только. С сада детского пылал любовью к авиации и ей любви той изменю всего скорее вряд ли. И, конечно же, совсем не думал в вашем Чу служить, в КБ Сухого так как был распределен, однако злой судьбе благодаря, а так же козней родственников, милых, ваших, технарем пашу в полку гвардейском, в эскадрилье, довожу вам, третьей.

   Удивилась несказанно Лена:

   – А родня-то тут причем? – спросила.

   – Постарался ваш любимый дядя, – Алексей кивнул на фото.

   – Дядя? Интересно, интересно. Как же? Вся горю от любопытства прямо.

   Чай остывший отхлебнул Емелин и поведал не спеша подруге всю историю свою смешную. О КБ и о призыве гнусном, поломавшем напрочь жизнь, а так же о майоре Вешневецком ну и о комиссии, в которой дядя членом был и как поставил точку очень просто в авантюре глупой.

   Лена, слушая рассказ Алеши, заливалась то и дело смехом. Чай остыл. И не до чая было. А когда же наконец закончил грустной нотой кавалер, то очень захотелось ей утешить парня и еще поцеловать, но громко лишь захлопала в ладоши только, от соблазна удержавшись еле. А страдалец же оваций после в завершение сказал:

   – Елена! Я совсем не огорчен нисколько, правда, выходкой такой со мною занимательной судьбы. Я даже очень рад, что так чудесно вышло и признателен безумно дяде.

   – Почему же?

   – Потому что вас я в этом южном городочке встретил.

   Не за чаем время шло. А просто ворковали, ворковали двое. Не хотелось расходиться очень. Наконец-то расцвело, и утро растворило в свете мглу, а свежесть через форточку влилась в квартиру. Лена встала. Подошла к окошку и широкие раскрыла створки. Ароматная прохлада тут же опьянила чуть приятно, сладко. Леша сзади подошел. За плечи, чуть дрожащие, взял деву нежно и тихонько прошептал:

   – Елена! Я люблю вас! И хочу, чтоб стали вы любимою моей женою!

   – Я согласна! – еле слышный шепот, тишину дразня, вспорхнул, закончив путь свой в сладком поцелуе долгом.

   Чуть развеялся туман чувств бурных, звон часов привлек к себе вниманье. Ехать в часть необходимо было лейтенанту, но тянул, желая отодвинуть расставанья горечь. Но томленье прервала Елена:

   – Ни к чему тебе совсем взысканья.

   Поцелуй непостижимо сладкий, быстротечный, мимолетный, легкий и наказ:

   – Ты после службы сразу исключительно ко мне.

   – Конечно. Как же быть еще иначе может?

   – Это армия, а в ней, Алеша, удивляться ничему не стоит. Службу трудно наперед предвидеть, коль случится что, звони скорее. От дежурного по части можно.

   – Хорошо. Но это вряд ли только мне понадобится, я как ветер прилечу к тебе на крыльях счастья!

   Улыбнулась и вздохнула Лена:

   – Не военный человек ты вовсе, исключительно сугубо штатский, службы в армии пока не понял.

   И еще раз поцелуй горячий на губах затрепетал влюбленных.

ГЛАВА ПЯТАЯ. НОВЫЙ СТРАШНЫЙ УДАР СУДЬБЫ

   В утро то летел на службу Леша, оседлавший птицу счастья будто. Аж светился, аж сиял и даже не заметил как и в часть добрался.

   Не мешало б подкрепиться вовсе, но на завтрак не пошел: сыт счастьем был поистине студент недавний. Прозой жалкой ли еды желудок набивать, когда душа ликует. В общем, завтракать не стал влюбленный и на плац пошел с машины сразу, к эскадрильи построенья месту.

   Люди кушали, и пусто было на плацу. Один Емелин глупо, будто пьяный по нему шатался, в сладких радужных купаясь грезах. Чудной ночки в воспаленных мыслях многократно проносились сцены. В невесомости парил волшебной над асфальтом потому влюбленный…

   Только голос вдруг знакомый, грубый, грез блаженство оборвал бестактно:

   – Что вы это, Алексей Петрович, строевою по утру решили заниматься, не ходя на завтрак? Неужели так довел серьезно институт ваш, букв из трех который с неприличным очень схожий словом?

   Поглядел на шутника Алеша и соседа в нем узнал, Круглова. Улыбнулся:

   – Про ХАИ вы это?

   – Да

   – Ну что же, тут согласен с вами. Уйма чертова с ума свихнулась безвозвратно в институте нашем. Но, однако же, спросить желаю, что такого вы узрели нынче в поведении моем чУдного? Разве глупо, человек коль в радость, размышляя про себя, гуляет, не желаючи мешать с едою, философию высоких мыслей?

   Рот раскрыл Круглов и, мину скорчив, с удивлением большим подумал: «хлюпик этот, желторотый, скоро, как щенка меня заткнет за пояс!» Только в слух не произнес ни слова кочегар, а тут на плац, покушав, авиаторы пошли гурьбою.

   Построение, затем доклады командиров, и начальник штаба два приказа огласил: один был о купании местах, где можно авиаторам дружить с водою, где нельзя ее касаться даже, и второй – о присвоенье званья командиру корабля Дубцову.

   А потом в подразделеньях также доводить, кому в наряды, стали. Неожиданно услышал Леша вдруг фамилию свою.

   – Я! – крикнул машинально.

   – Вы в наряд идете, – разъяснил ему начальник штаба эскадрильи капитан Капустин, – заступаете помдежпокаром – помдежурного по караулам, – пошутил, а лейтенанту словно в темя молния попала точно.

   Гром не так перепугал бы с неба. Двухгодичнику вдруг плохо стало. Эйфорию как рукой смахнуло, растворилась миражом в пустыне.

   Первым долгом побежал Алеша отзвониться поскорей невесте. В штаб к дежурному вбежал и в трубку Балалайкина спросил квартиру.

   – Да?

   – Назначен я в наряд, Елена!

   – Ничего. Я ж говорила, Леша, это армия, возможно все в ней… Но ко мне наряда после сразу. Вместе с папой дожидаться будем.

   – До свидания, целую, Лена, – грустно трубку лейтенант повесил.

   Было так заведено, что если назначался офицер в наряд, то до обеда только службу правил, ну и в полдень уходил на отдых, подготовиться к наряду чтобы. А в 16 предстояло прИбыть при оружии, уже по форме на развод и приступить к дежурству.

   До 16-ти мгновенно время пролетело. Лейтенант Емелин в часть явился в хромочах блестящих, с портупеею, с ремнем широким, с кобурою совершенно новой, вот полученной на складе только.

   В оружейной получил Алеша пистолет, и в кобуру засунул, тужась в новую его, тугую. И петельку застегнул как надо: не игрушечка ПМ, наверно, потерять охоты нет особой.

   И развод затем, прошедший четко, без задоринки, сучка, отменно, по уставу, на зубок который, кстати, знал какой как раз Емелин. И наряда потянулось время монотонно так, предельно тяжко.

   Тот наряд, в какой попал Емелин, был на редкость уникально глупым. В пресловутом комендантском взводе было воинов всего четыре, но на службе их никто не видел. Все припаханы начальством были. Потому-то, по солдат нехватке офицеры их тянули бремя. Так помдеж по караулам, то бишь, офицер, обязан был «рулетку», бестолковую вращать усердно, что по статусу солдату только подходило и никак не больше .

   Поясню. Комендатура части находилась в городке военном, непосредственно на въезде самом. Этот въезд перекрывал шлагбаум, управлялся что бойцом, который из окна за ним смотрел и видел: пропускать кого, кого – не надо. Пропустить – боец лебедку крутит на подъем, то проезжайте значит. А проехал, закрывает следом, то есть эту же лебедку крутит, только в сторону уже другую. Вот она вам и «рулетка» эта, многоруганная матом сочным.

   Не ушел и лейтенант Емелин от «рулетки». И в сердцах ругаясь, рукояткою трещал во гневе, то и дело поднимая дышло и смотря перед собой в окошко.

   Вон проехал замполит мордатый. Вон начпрод. А вон совсем какой-то незнакомый офицер, но в форме. В форме можно запускать военных. А без формы убедиться надо: кто, зачем и почему в ДОС хочет. Не шпион ли ненароком вздумал осчастливить, не алкаш гражданский или просто гражданин ненужный – в том «рулетчик» разобраться должен обязательно, иначе может схлопотать от коменданта дыню, а куда – без лишних слов понятно.

   Час, другой сидит помдеж, и крутит ненавистную лебедку тупо. Никогда не занимался делом глупым более студент доселе. Положение бесило это. Полосатый, чуть кривой шлагбаум от досады стал казаться членом, нет, его карикатурой мерзкой, исключительно противной, гнусной.

   Идиотское совсем занятье аппетиту не дало проснуться. За дежурство не поел ни разу разволнованный жених – бедняга. Ужин, завтрак и обед Емелин пропустил, одной любовью сыт был, той, что в мыслях смаковал усердно. Не до пищи тут, к тому ж, не горе не поесть один денек несчастный.

   Зубы сжав, в комок собрав силенки все душевные свои, Алеша, победил лихое время все же и, закончился наряд как только, к пистолетчику помчался пулей, сдать оружие скорее чтобы. Офицерам всем советским нашим, правда только особистов кроме, не положено носить с собою огнестрельное защиты средство, как не очень то надежным людям. Почему? Совсем другая тема, к ней вернемся непременно с вами, а пока же проследим за Лешей.

   Наконец-то! Наконец-то, боже! Дверь заветная в оружья царство! Сердце парня застучало громче. Растворится вот она, и встретит оружейник эскадрильи третьей Зачепило, капитан, помеха, что от малости работы летной за оружием следить поставлен.

   Только дверь затворена – ни с места. Снова скверно заругался Леша, как заправский авиатор старый:

   – Где ж ты, сука, РПДэшник чертов!? – он трагически в сердцах воскликнул. – Где ж ты, мать твою, болван несчастный!? – проорал и хромачом помятым в оцинкованную дверь ударил.

   «Ну и армия страны Советов! РККА, – заверещало больно и трагически в мозгах уставших. – Разве можно где-то шляться, если ты на месте быть своем обязан! Разве есть не преступленье это!? А война когда? Что делать будем, наплюет на службу каждый коли? Нет. Негодные совсем порядки в нашей армии, прекрасно вижу! И, конечно же, предвидел Гитлер, нападая, разгильдяйство это. Знал, покуда соберутся, будет пить с японцами сакэ, рис кушать. Слава господу, мороз, дороги…»

   Рвал-метал жених и разорвал бы пистолетчика, явись тот только. Но отметить что хочу: напрасно волновался лейтенант Емелин. Оружейник был мужчина строгий и ответственный в делах служебных, в деле выдачи собаку съевший, кобелину не одну большую. Потому-то знал товарищ четко время точное, когда повалят избавляться от стволов вояки. До заветного того момента полчаса еще, представьте, было. Что-то личное мужчина правил. Ну и что? И на здоровье воин. Человеку знать откуда было, что влюбился лейтенант Емелин и примчится вот сдавать оружье раньше всех на четверть часа целых, жизни воинской стандарт ломая.

   Чу! Бурчанье в животе услышал лейтенант и ощутил желанье естество свое немедля справить. Как ни как, а в туалете парень не был сутки, что совсем не мало. И чтоб времени потом не тратить на сортирные дела, решил он в туалет сходить, который рядом находился, возле штаба прямо.

   Вот, побеленый совсем недавно, «Мэ и Жо» простой объект, стандартный, тот, каких не сосчитать в Союзе. Лейтенант в него вошел, ширинку расстегнул, затем ремень широкий. И о, господи! О, правый боже! Соскользнула кобура с ПМ-ом да в отверстие в полу нырнула.

   Видя очень, что дела плохие, лейтенант приник к дыре вонючей, став при сем на четвереньки на пол, разумеется, совсем не чистый, да во внутрь затем с тревогой глянул. И заметил в полумраке тусклом, как уходит кобура в пучину, унося с собой ПМ бесславно.

   Смысл трагический предельно ясно стал понятен: утопил в говнище недотепа – офицер оружье! Сверххалатный распиздяй, какого нет нигде на белом свете больше! Нет военному страшней позора!

   Покраснев от головы до пяток, не расплакался чуть было Леша. Ну, а тут еще и в мыслях злое зашипело: «Разве выйдет Лена за подобного тебе засранца!? Разумеется, что нет, конечно! Не захочет жизнь связать с мудилой, в туалете полковом который бестолково утопил оружье!»

   Захотелось застрелиться парню. Только чем, скажите? Нечем было. Опозоренный, в дерьме вонючем пистолет лежал, глаза зажмурив, не глядеть на стыд-позор свой чтобы.

   В воспаленной голове тасуя, по спасенью варианты Леша думать стал, как дальше быть, что делать. Поразмыслив нервно чуть, нашел он не решение хотя, однако не лишенное, пожалуй, смысла направление дальнейших действий: «Экипаж родной – спасенье только! В положении таком дурацком на него лишь одного надежда. До товарищей-друзей скорее!»

   И пустился сколько духу было на стоянку, где как раз работал экипаж: меняли блистер задний у стрелка, в какой попала птица.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. НЕЛЕГКАЯ ПОБЕДА

   Несся Леша как стрела к стоянке, не бежал, летел над полем пулей. И успел застать в составе полном экипаж, что, завершив работу, самолет уже сдавал охране.

   И лишь только на бетон стоянки Леша выбежал, так дико сразу заорал, что в легких мочи было:

   – Караул! Пришла беда, ребята! Пистолет я утопил в сортире!

   Авиаторы, которых трудно чем-то было удивить по жизни и видавшие всего довольно, тут опешили всерьез. Во-первых. Двухгодичник, что молчал как рыба, длинно вдруг заговорил и громко. Во-вторых. В СА о том, что кто-то в туалете утопил оружье, анекдотов не ходило даже. И когда пришли в себя немного, то второй силовичок бывалый, лейтенант старшой Фомин, воскликнул:

   – Неужели так обрыдла пушка, что топить решил сперва, в говнище, да одумался потом, Емелин?

   – Так нечаянно же ведь, ребята! – разобижено воскликнул Леша. – Разве стал бы я бросать ПМ свой в туалет со зла? Да нет, конечно! Пистолетчик все, мудила это, Зачепило, мать его, заразу, суку за ногу, помеха хренов.

   – Ах, так это Зачепило значит получается всему виною? – продолжал силовичок досужий бедолагу доставать шутливо. – Значит, он швырнул в говно ПМ твой, подержать всего который дали, не мешал чтоб. Только трудно верить, чтоб ответственный за все оружье в эскадрильи самой лучшей нашей безобразие мог сделать это. И потом, виною сам он коли, так чего переживаешь глупый – лезет пусть и достает скотина.

   Леша чуть не задохнулся было от нахлынувшего моря гнева, только в руки взял себя и тихо, вразумительно сказал, спокойно, с болью в голосе, с печалью тяжкой:

   – Что смеетесь надо мной? Не время. Приключилася беда большая! Помощь ваша мне нужна ребята, а не шутки-прибаутки злые!

   Шухов старший лейтенант, борттехник. Старший техник капитан Охалков, силовик Фомин – шутник, а также два механика Немцов и Дудкин, старших прапорщика два, и с ними оружейник, лейтенант Аркадьев, да еще Зернов, старлей, электрик, обступили Алексея кругом. Стало тихо и Емелин:

   – Братцы! Я, – сказал, – пошел сдавать оружье, как положено, наряда после. В оружейку прихожу, а нету пистолетчика смотрю на месте. Ну и, думаю, схожу давай-ка, время дабы не палить впустую в ожидании в сортир у штаба. Расстегнул ремень болван лишь только – кобура с него и шнырь в дырищу. Подскажите, быть как тут, что делать?

   Думать стали, и нашелся первым вновь шутник, силовичок бывалый:

   – Доставать, – сказал, – оружье надо, а не то под трибунал, голубчик, загремишь, к попу ходить не надо.

   И Емелин побледнел, но только издеваться силовик не бросил и, сочувственно вздохнув, продолжил:

   – Вот при Есе бы, когда стряслось вдруг что подобное, так сразу б к стенке. А сейчас всего лет пять каких-то в коммунизме развитОм оттянешь, отсидишь и не чешись, Васятка.

   – боже мой! – пролепетал Емелин, – не хватало мне тюряги только!.. Застрелиться в самый раз, да нечем.

   И опять силовичок досужий посоветовал:

   – В сортир лезть нужно, разумеется, раздевшись, ну и, дефилируя ступнями щупать дно, покуда пистолет не сыщешь. А наткнешься поддевай под хлястик кобуру, большим на ножке пальцем, да на верх тащи. Делов всего-то.

   – Вы поможете? – взмолился Леша.

   – Разумеется. А как с магаром?

   – Пир горою закачу отменный! Всю, как есть, одну спалю получку! Вы мне, други, помогите только!

   – Коли эдак, не помочь нельзя тут разумеется, – стартех Охалков согласился и с улыбкой хитрой подмигнул силовику при этом. А Емелин, содрогнувшись:

   – Страшно лезть в кромешный ад, – сказал, – ребята. Ничего никак нельзя придумать покультурнее чего, помягче?

   Мозговали в тишине с минуту. И электрик предложил:

   – Вот я бы посоветовал напялить все же на лицо противогаз. Во-первых, невзначай не задохнешься в газе, не испачканною рожа будет, во-вторых… – но кочегар заметил, перебив:

   – Противогаз в говнище не фурычит, а коробку с фильтром на весу держать проблемно будет, шланг длиною-то поменьше метра.

   Оружейник, лейтенант Аркадьев, обожающий Жюль Верна, кстати, поддержал:

   – В противогазе правда совершенно бесполезно это, задохнешься в нем в аду скорее.

   – Вы пустое говорите, братцы, – в разговор вступил электрик снова, – где мы тот противогаз отыщем, если б даже прок с него был малый? Ехать в ДОС за ним из части что ли? Не успеем, потемнеет скоро. Может в рот ему дюрит подлиньше да потоньше – и люли-малина, и живи хоть там, в дерьме, не бойся, задохнешься, что, да кони двинешь. В Риме древнем воевали эдак – под водою так гуртом ходили ихи воины. Из школы помню.

   Что б надумали еще, не знаю, технари, наговорили что бы, не закончи кочегар дебаты:

   – Зря, товарищи, мы время тянем. Прав Охалков, потемнеет если, не дадим тогда бесспорно ладу. Надо двигаться, короче, к штабу и на месте разрешать проблему, а абстракцию мусолить дружно языками – бесполезно это.

   По стоянке подошел дежурный – ДСЧ, и пластилин печатей аккуратно налепил, где нужно, самолета обозначив сдачу. И свободный экипаж тропинкой устремился к полковому штабу, через поле шла наискосок что.

   Молча шли, а лейтенант Емелин, было видно, пребывал в смятенье. Изнутри сжигал испуг. Снаружи густо пятными пошел большими, покусали комары как будто. Видя это, кочегар:

   – Емелин, ты хаевец, – проворчал, – такой же, как и я, и не имеешь права эдак бабою слюнявить нюни.

   Очень грустно улыбнулся Леша, кочегар же продолжал:

   – Ты вспомни, перед кем не пасовали даже: хоккеисты, сопромат, а также Глеб Степанович, да Шпак, и даже сам Геронимус – Земли светило. Это то бишь теормех! Да разве перечислить всех чудес хаевских. Так что марочку держи, мужчина. И крепись давай, дружок, мужайся… Служба наша, между прочим, Леша, с обучением в хаевне сходна. Тут и там не поскучаешь очень. Приключения одни сплошные, вот хотя бы взять твое сегодня. А недавно из ТЭЧи механик в ситуацию попал похлесче. Жизнь такую с ним сыграла шутку – закачаешься, с твоей не ровня.

   – Об Охрюдине ли речь? – не вставить силовик Фомин не мог словечко.

   – Об Охрюдине, конечно, – Шухов отвечал, – о нем, конечно, Саша.

   – Разве может быть ужасней что-то и позорнее со мной случая? – грустно молвил Алексей. – Не может!

   – А послушай вот и вывод сделай. – Кочегар опять ему и начал про охрюдинское горе ведать.

   – Значит так, в наряд пошел Охрюдин, по столовой заступил дежурным, по солдатской. Налупился каши и почувствовал себя великим. Замполитом полковым надулся – грудь колесиком, глаза оглоблей и, как мусор, за порядком смотрит.

   Это, видно, надоело скоро. Разумеется, кому приятно слушать чавканье, стучанье ложек да шуршание сапог солдатских. Стал искать вокруг себя глазами бравый прапорщик чего иное, чтоб хоть чуть поинтересней было. И, представьте, подфартило парню: дверь раскрылась ветерком на кухню и увидел красоту мужчина: моет женщина посуду в чане, перегнувшись через край, и попа, разъядреная ее, большая, оголилась, потому как юбка завернулась ветерком на спину сквознячком обыкновенным, шустрым, кстати, дверь и отворил который. Но, что главное трусов, на даме этой не было совсем. На кухне их, как правило, в жару снимают все, кто трудится с печами рядом.

   Ну так вот, уперся, значит, прапор в попку голую нахальным взглядом, и заметил, что солдаты тоже перестроили на дверь вниманье. Безобразию конец такому был Охрюдин положить обязан. И поэтому к заветной двери устремился лично сам, порядок надлежащий навести пытаясь. В дверь раскрытую вошел и тихо за собою притворил проказник. Нет бы хлопнуть, а потом сурово замечание бабенке сделать. Так и так, мол, вы чего солдат тут развращаете, гражданка, это? Поодерните юбчонку что ли! Ан же нет. Сластолюбивый прапор о морали-то как раз не пекся, как мужик любой, нормальный если. Сзади к попе подошел тихонько и ладошкою потрогал жопу. Но эмоций никаких особых. Вроде как не замечает даже и посуду в чане моет также, буквой Зю, не разгибаясь стоя. Что же, прапорщик усилил натиск, щупать женщину за попу начал. Только ноль совсем эмоций дама. Не раздумывая долго, прапор вынул член вполне готовый к бою да в бабеночку скорей присунул. И поехала, пошла забава.

   Порет прапорщик, кого не зная, а партнерочка стоит, балдеет, в чан упершись широко руками.

   Вот оргазм одновременный, сладкий. И все было б хорошо, когда бы, слишком не захорошело даме. Так ее разобрало, что, руки завернув назад, за попу парня ухватила и тянуть, да жопу пополам разорвала гвардейцу в исключительно экстазе бурном.

   Прапор белым заревел медведем, хлеще чем «Ту-22» на взлете, и сознания лишился малый в самой сладкой середине кайфа. И блаженства пик! И чувств вершина! Но, однако же, конец плачевный. Прибежавшие на вопль солдаты еле вырвали из ручек страстных испускающего дух гвардейца, с окровавленным порватым задом. Чуть еще бы, и конец летальный в той любови наступил недолгой. Полумертвого в санчасть сначала, ну а после в ОВГ, где жопу предстоит теперь лечить серьезно, так как туго заживает место.

   – Что, Алеша, – силовик заметил, – разве ровня та беда с твоею?

   И Емелин промолчал. А Шухов:

   – Разумеется, совсем не ровня, – резюмировал, – возможно жопа никогда не заживет у парня, говорят врачи, порою даже невозможно излеченье оной.

   Полпути уже прошли, и Шухов, чтоб Емелина отвлечь немного от души переживаний жутких продолжал травить:

   – С чекистом нашим, с полковым, беда случилась тоже. Так что, Леш, ты не один сегодня. Быть свидетелем пришлось печали. Заступаю я в наряд намедни, значит в стартовый. Полетов нету. Исключительно чудесный вечер. В преферанс себе сидим играем. Пишем пулю. Вдруг средь ночи тихой слышим ясно, что стреляют где-то. По характеру хлопков, как будто бьет ПМ, вполне знакомым звуком. Навострили на макушке ушки и район определили точно, где стрельба, и был то привод ближний.

   Ну, срываемся. Летим конкретно всей компанией туда скорее, на пожарке аварийной дуем. Подъезжаем – вот вам хрен в томате: с пистолетом особист Сашуля в свете фар жмет на курок без толка, все, как видно, расстрелял патроны, израсходовал, чума лесная.

   Видя то, что не грозит убийством, полоумного скрутили разом, мимоходом отобравши пушку. Привезли на КДП, а там уж подполковник Балалайкин вот он, объявился и не запылился за коллегою приехал пьяным.

   А Сашуля из веревок рвется, горько плачет и орет, что мочи только в легких есть: «Как крыс вас, суки, постреляю! Поглядите, падлы, сколько их понавалял на травке! То же самое и с вами будет, поменяю вот обойму только!»

   Затолкали кое-как в «УАЗик» к Балалайкину Сашулю, ну и тот повез его домой скорее, честь конторы не позорить дабы. Сквозь раскрытые машины окна на прощание успел расслышать несуразицу: «Сжирают крысы! А супружница моя в больнице, ненаглядная, лежит, с ангиной!.. Ничего, что я служил в танкистах, контрразведчика характер службы в роде войск любом один и тот же! Так как методы едины наши!.. Развяжите, пидарасы, руки!.. У меня лежит жена в больнице!.. Не до вас тут мне совсем гондонов!»

   – Это белая горячка, значит, у товарища. Попрут теперь уж, – оружейник рассудил Аркадьев. А Зернов:

   – Он из танкистов правда? – у рассказчика спросил.

   – Да, точно, – за него ему стартех ответил, – в гаражах тем сам хвалился как-то под подпитием приличным правда.

   – Так что скоро к нам прибудет новый контрразведчик, – кочегар заметил.

   – Вот беда кому, – сказал Аркадьев, оружейник, – не сравнить с твоею. Потеряет человечек должность, на которую молиться можно. Дефицит ему любой и дура на кармане завсегда с собою. К пистолетчику ходить не нужно. И лежачего не бей работа. Не найдет лафу такую больше. На круги своя, вернуть все чтобы, просидел в сортире б Саша долго. А тебе всего нырнуть разочек. Так что нос да пистолетом, Леша.

   – Зря не дрейфь, – силовичок досужий поддержал, – припоминаю пору, туалет когда стоял у штаба, деревянный. В нем полы сопрели. Ну и надо же, с полетов ночью летчик правый шел, Дубинин, мимо и нужду как раз надумал справить. Доски хрустнули. Пилот-бедняга провалился и чуть душу было не отдал, был мужичина тучный, сам никак не мог из ямы вылезть… Поутру нашли солдаты только. Хваткой мертвою за край держался, пребывая в говнице по сиськи… Но с тобой твой коллектив гвардейский, так что здорово дружбан не бойся.

   Путь закончен. Никого у штаба. В одиночестве стоит угрюмо туалет. Он в ожиданье дремлет, потому что достоверно знает, понимает: не оставят в чреве новый, табельный ПМ так просто. А коль эдак быть спектаклю значит, да какому – говнолазов шоу – представленьям представленье то что. Где, в каком его дадут театре? Не ошибся – подошли артисты.

   – Построение прошло, а значит, – констатировал Фомин, – народа не предвидится в округе много. Может быть и без зевак прокатит.

   Обступили туалет, который испускал не парфюмерный запах. Изучив сооруженье бегло, скоро поняли: решать задачу, непростую, предстоит и очень. Сквозь отверстия в полу лишь только внутрь его проникнуть можно было. Правда маленькие их размеры никаких не оставляли шансов.

   – Быть отверстие должно для шланга, – вслух подумал кочегар, – не может без очистки сей объект работать.

   Возразил силовичок на это:

   – Шланг внутри в дыру засунуть можно. Так и делают теперь, а раньше сбоку правильно была, покуда замначальника политотдела, пьяным будучи, в нее не булькнул. После ужина нужду исправив, на траву у туалета взял да бедолага наступил на крышку, чуть прикрытую, а дальше ясно. Все заделали потом бетоном, только вам откуда знать, салагам, о событии том древнем в части.

   Правда, рядом с туалетом было бетонировано сбоку мощно, слоем толстым, мог сдержать который вес компании хорошей пьяных. Призадумались, а в это время оружейник эскадрильи третьей Зачепило в ожиданье Леши рвал-метал, уйти домой не смея без злосчастного его «ПМ-а». Он давно у всех оружье принял и до дома уходить сбирался, тут же хлюст полувоенный этот – двухгодичник лейтенант Емелин. И при том совсем не то бесило, что приходится сидеть на службе бестолково в золотое время, в непосредственно свое родное. Вовсе нет. Дружок-правак как раз вот обмывал очередное званье в гараже, и ожидал, конечно, друга лучшего на пир мужицкий.

   Зачепило не дурак был выпить и поэтому мулило хлопца испариться в гаражи скорее. Но нельзя никак, однако, было.

   «Вот же правила в стране Советов! – бесновался РПДэшник в гневе. – Коли личное твое оружье, так таскай его с собой, где хочешь. Нет, боятся командиры-папы, что взыграет в жилах кровь шальная. И сиди вот тут, как пень-колода, пьют товарищи когда, гуляют».

   Меж порывами великой злобы оружейник закрывал глаза, и видел выпивку, и видел закусь. Но не смел уйти: обязан ждать был.

   Как и он переживала Лена в ожидании и то и дело, выбегала из квартиры дева разволнованная, но без толку. «Почему не позвонил?» – гадала и, ответа не найдя, вздыхала. Канул в воду женишок как будто. Успокаивало, правда, малость, что задерживался папа тоже. «Сговорились там они вдруг что ли?» – посетила даже мысль, и Лена в унисон с ней улыбнулась грустно.

   И ведь надо же тому случиться: в то же время особист Сашуля, правда, бывший почитай, вернулся в часть свою леченья после, ну и кабинет родной решил проведать на прощание с военной службой. Чувство горькое, что сдать придется полномочия другому скоро, болью ноющею сердце ело. Шилом факт колол конкретно в душу, что заменит далеко не ангел, мало пьющий, а такой же, только не допившийся до ручки самой.

   И пока у «Мэ и Жо» стояли авиаторы в раздумьях, Саша на попуточке подъехал к штабу. Мимо техников прошел, стараясь в их сторонку не глядеть, и вскоре оказался у двери знакомой.

   Вот в замочке повернулся ключик. Вот пошла стальная дверь без скрипа, так как смазана была обильно самым лучшим самолетным маслом МС-20. Тут уже не скрипнешь. Вообще любил Сашуля скрытность, как и правильный работник должен службы тайной и могучей самой… Эх! Когда б не алкоголь проклятый, по-другому б все, конечно было.

   В кабинет войдя, уселся в кресле дерматиновом Сашуля, мягком, и по стенам пробежал глазами. Призадумался, вздохнув, а было экс-чекисту про чего подумать.

   Феликс жилистый – железный Феликс, с прилепившейся к стене картины, укоризненно сверлил глазами: «Что, допился, алкашина хренов? Доигрался? И паши теперь вот пролетарием бесправным жалким… Но и там тебе коптить осталось с гулькин нос – разочка два горячка шарахнет и поминай как звали полкового особиста Сашу!»

   От портрета отвернулся резко, покраснев до самых пят Сашуля, и поежился от взгляда злого, в спину бьющего лучом горячим.

   «А ведь прав! – подумал горько очень. – Прав, и как еще, Железный Феликс! На врага народа смотрит словно, к стенке надобно кого скорее! Что ж, Эдмундович, прости засранца! Бестолковую судьбу такую, безалаберную, значит бог мне из мешка, в лото играя, вынул».

   Жутко стало от подобных мыслей, в руки дрожь опять вернулась злая и Сашуля прошептал:

   – Неужто это белая горячка снова начинается, едрена мама?! До конца не долечили видно, алкаша, меня врачи. А нужен им такой вот обормот, какого через месяц или два уволят? Так как нужен – и лечили так же, – и, глаза закрыв, попытку сделал задремать и закемарил сидя.

   В это ж время туалета возле озадаченно стояла группа по спасению гвардейской чести. Предложений никаких конкретных никому не приходило, ну и молчаливо потому стояли, не шутя и не травя привычно анекдотов да красивых баек. Кочегар, уже набивший руку на решениях задач в полете нестандартных, тишину нарушил:

   – Пробивать проход в бетоне надо перво-наперво. Пути другого я, товарищи, пока не вижу.

   «Чем бетон долбить?»– вопрос банальный – в теплом воздухе повис вечернем.

   – Я вчера два добрых лома видел, – оружейник показал рукою на санчасть, – ходил когда к зубному. Ожидают до сих пор, поди-ка, и не знают, что судьба-индейка с говнолазною бригадой свяжет.

   – Коли видел, дуй в санчасть за ними, – кочегар команду дал, и вскоре два большущих, здоровенных лома возле «Мэ и Жо» легли на травке.

   И работа закипела сразу. Без минуты перерыва били все по очереди и в бетоне вход широкий продолбили вскоре, мог в который безпроблемно булькнуть самый толстый замполит советский, а не то, что лейтенант Емелин.

   На отверстие взглянул Алеша, и невольно содрогнулся парень. Словно дьявольская пасть дракона отвратительно зияла дырка, источая смрад из чрева жуткий. А неровные края дырины походили на пираньи зубы, зазывающие в ад на кару. Нервный тик слегка подернул веко, ужас крепко сжал тисками душу.

   Наступила тишина, а Шухов, призадумавшись слегка, затылок почесал и:

   – Все, ребята, ладно, – озабоченно сказал, – но только про страховку бы подумать надо. В чреве чертовом сознанье можно очень просто потерять, и как же в этом случае спасать беднягу, не привязанный когда веревкой? Не хватает нам сегодня только офицера утопить в говнище.

   – Тут простым не обойтись шпагатом, – внес электрик в обсужденье лепту, – так как стать обрыв смертельным может.

   Стали думать о страховке, ну и старший техник, капитан Охалков, тяжело вздохнув, достал из сумки парашютный длинный фал шелкОвый:

   – Вот пожертвую, хотя и жалко: больше года в ПДСе клянчил на буксир – и вот в дерьмо подарок.

   – Так, – воскликнул кочегар, – ну вроде все, что надо, есть теперь для дела. Раздевайся, лейтенант Емелин, – дал команду, – полезай, голубчик!

   Опустились у хаевца руки, задрожал, затрепетал весь Леша, побледнел, и пот с лица полился, а в зрачках зашевелился ужас. Но:

   – Не дрейфь давай! – коллегу Шухов подбодрил. – Спеши, не с нами время. Потемнеет – и пиши пропало.

   Обступили технари Алешу плотным маленьким кружком, прикрыть чтоб тело голое от глаз случайных. И Емелин раздеваться начал.

   Вот уже он в неглеже. А вот и старший техник, фал расправив белый, голышонка обматал два раза, дабы вдруг не соскочил случайно, обрекая на конец бесславный.

   Шухов узел оглядел с понятьем, был который не простым, похожим на морской, и на стартеха глянул:

   – Как буксир не подведет, Иваныч?

   – Самолет на форсаже удержит, а не то что водолаза, то бишь говнолаза, говорить точнее. Так что здорово не бойся, Леша, – повернулся к голышу Охалков, – в царстве белых червяков остаться навсегда тебе никак не светит

   – Так, ребята, за веревку дружно! – дал команду кочегар, и стали друг за другом технари как в сказке, речь в которой шла про репку помню.

   И несмело лейтенант Емелин к пасти двинулся раскрытой черта. Подошел. Присел на край и ноги в злую бездну осторожно свесил, но отдернул их брезгливо тут же, мерзопакостной коснувшись жижи: туалет был под завязку полон.

   Кочегар подал опять команду, рубанувшую по сердцу больно и застрявшую в ушах ударом:

   – Фал травить! Но осторожно только! – и дрожащего толкнул хаевца так легонечко руками в спину. Тот вздохнул и погруженье начал.

   Вонь ужасная с секундой каждой, с сантиметром с миллиметром новым увеличиваться быстро стала. Это здорово дышать мешало.

   Возмущенное чесалось тело оскорбленное, оно зудело, кожу драли наждаком как будто, озверевшие маньяки хором. Только, зубы сжав, держался Леша, как гвардеец, как хаевец твердо.

   Вот уж жижа затянула плечи, к подбородку подошла вплотную по лосьоновым следам недавним. И, о, господи! Спасибо, милый! Твердь нащупал под ногами бедный! Тут маленько отлегло от сердца, и как будто даже вонь слабее от того прикосновенья стала.

   Чтобы времени не жечь впустую, стал выхаживать по дну Емелин на носочках балериной юркой, правда, кверху нос, держа, который к ароматам пообвык маленько. И вдобавок ощущенье фала, что внатяжку был, вполне понятно офицеру добавляло силы.

   Танец медленный танцует Леша, па в пространстве выводя вонючем, дно ступнями теребя, и мысль вдруг посетила бедолагу в бездне, что фал шелковый порваться может, оскверненный. От стыда большого, от обиды потерявши прочность. Надругательства снести не смея вот такого над собой. И надо ж. Наступил на кобуру родную в тот момент как раз скиталец ада. Весь напрягся, рот раскрыл и громко, радость бурно выражая, крикнул:

   – Я нашел его! Нашел, ребята!.. – И осекся. Червяки активность проявили возле рта большую, привлеченные призывным звуком. Только взять что с однополых было, с урожденных онанистов жалких, бестолковых червяков каких-то, вовсе не было мозгов в которых, радость чтобы разделить всецело брата старшего – царя природы.

   Нет ошибся. Вот один какой-то солидарность проявил восторгу в рот от радости раскрытый прыгнул. Как? Я этого во тьме не понял, рядом был хотя: удел мой тяжкий быть с героями своими вместе и тогда, когда совсем не сладко, как сейчас вот в полковом сортире. Что ж, гляжу, а червячка Емелин недовольно в коллектив отправил просто выплюнув, ведь не жевать же в благодарность за эмоций выплеск. Нет, хаевец он везде хаевец, даже ежели в дерьме по шейку, с состраданием на Лешу глядя, убедился я разочек лишний.

   Поглядел поверх себя Емелин и отверстий над собой увидел в полумраке аж четыре целых: сбоку рваное одно, большое, и в полу в рядок еще три, круглых.

   «Не хватало тут, – шутя подумал про себя, – шальной прохожий чтобы посетить вдруг туалет задумал да на голову подарок справить. Вот апофеоз позора будет». Улыбнулся и услышал:

   – Братцы! Подполковник Балалайкин едет! – оружейник прокричал тревожно, и команду Шухов дал:

   – В сторонку всем скорее отойти! – и после, отошли уже когда, добавил:

   – От чекистов быть подальше лучше.

   Леша весь похолодел, услышав о негаданном визите тестя, не лишился чуть сознанья было бедолага, но в кулак сжав волю, в руки снова взял себя хаевец.

   Смуглый вечер брал свое, темнело. Парашютный белый фал, два лома заодно слились с травой зеленой, так что не было почти их видно. Потому, когда «УАЗ» чекиста тормознул у туалета прямо, Балалайкин прошагал орудья, не заметив. И услышал Леша звон ремня над головою сверху, словно колокола звон, зовущий к месту лобному на казнь крутую.

   Тишина затем. Потом журчанье. И почувствовал Емелин Леша, теплоту струи на лбу и шее. Отстраниться бы слегка в сторонку, отдалиться от нее, но только, заколдованные будто, ноги неподвижными вдруг стали разом, осознал когда позор всецело. Слезы горькие из глаз обильно, дружно брызнули, с мочой чекиста на бледнеющем лице мешаясь. Хорошо того никто не видел.

   Все последние собравши силы, снес и сей удар судьбы мужчина. И, казалось, ну какая пакость ожидать еще могла похлеще? Но, представьте, ожидала: сверху по макушке рубанула гулко, метко очередь дерьма, и Леша, свежим запахом его кошмарным одурманенный, чихнул тихонько. Ситуации критичность поняв, замер парень, и молитва птицей умирающей метнулась к небу.

   А чекист, услышав чох из бездны, испугался, и совсем не меньше, чем трепещущий в аду Емелин. То, что мог под ним быть кто-то, это не рассматривал мужчина даже и чихание за глюки принял. Страх объял все существо, всю душу, потому что посчитал причиной сногсшибательных галлюцинаций неповинного зелена змия. Знал, не первый контрразведчик вовсе угорает от чего бесславно. И Сашули тень предстала в мыслях, до горячки что допился белой.

   И вздохнул мужик, еще гешефтом одарил большим головку зятя. А прощальный звон ремня заверил оскорбленного внизу, процесс что издевательств наконец закончен.

   Облегченный Балалайкин вышел, и увидел технарей поодаль, у санчасти что курили мирно. Подопечным помахал, узнав их:

   – На ночь глядя приболели что ли экипажем всем своим гвардейским с кочегаром во главе?

   И Шухов как положено за всех ответил:

   – Все здоровы. На карьер мы просто поудить сходить решили вместе. Ожидаем механца с червями.

   – Дело нужное, – чекист в «УАЗик», на прощание махнув, запрыгнул и уехал. И у штаба снова тихо очень да безлюдно стало.

   Лишь отъехал особист, все к яме дружно бросились гурьбой.

   – Цел, Леша? – кочегар спросил в пробой, и глухо, словно эхом, отдалось:

   – Да! Жив я! Но давайте торопиться, братцы! На последнем нахожусь пределе! Вы, страхуя, то в виду имейте!

   И товарищи с земли подняли белый фал и вновь натяжку дали, дабы чувствовать внизу чего там. Стали в ряд, и кочегар, рукою шелк потрогав, поддержал:

   – Не бойся! Крепко держим мы тебя, Алеша! Поддевай давай под хлястик пальцем кобуру, приподнимай повыше ты ногой ее затем, а после перехватывай уже руками. А в руках когда каналья будет, там уж дашь ума, поди наверно, как в отверстие швырнуть заразу.

   Сделал точно лейтенант Емелин, инженер как говорил. Сначала кобуру поддел ногой под хлястик, палец всунув под ремЕшик скользкий, и лишь начал поднимать, как сразу расстегнулся тот, и лег обратно пистолет на дно сортира тихо.

   Мысль кольнула: «Неужель с головкой в говнецо придется лезть?» И крикнул лейтенант, что только мочи было:

   – Братцы! Сука, кобура раскрылась! Снова брякнулась на дно, паскуда!

   Недовольно завозились черви, криком пуганые, носа возле, ну а Шухов, понимая то, что не протянет лейтенант Емелин там внизу, в аду кромешном долго:

   – Не тяни, – вскричал, – давай, коллега, с головой в говно ныряй скорее! Поспешай, не с нами время нынче! Врежешь дуба, и пиши пропало: все великие труды насмарку!

   Понимая правоту слов шефа, волю всю собрал в кулак Емелин и, наполнив воздушком противным поплотней себя, нырнул в пучину. С головою шарахнулся в бездну. И оружие схватив, струною распрямился да воскликнул:

   – Тянем!

   Исключительно был страшен Леша. В тот момент лишь я его мог видеть, но, однако же, представить можно, полагаю, и совсем не трудно, что за чудо он являл собою. Но гвардейцы потащили дружно. И как будто из бутылки пробка, Леша выстрелил на воздух свежий, грязью адовой обдав при этом всех спасителей своих прилично – на ладошку-то, поди, налипло.

   Заругались технари, взроптали. Мат технический предельно едкий с ароматами дерьма смешался, но унял прыть подчиненных Шухов:

   – Зря ругаться не резон сейчас нам, на карьер бежать скорее надо отмываться от дерьма, а то ведь, как вонючими домой являться?

   К счастью в части был карьер отменный – триста метров с небольшим от штаба. И к спасительной воде метнулась группа дружною гурьбой смешною – всех быстрей бежал, конечно, Леша. Как ошпаренный, летел мужчина, несмотря на то, что фал серьезно, не отвязанный, мешал движенью, возвратившийся из ада, даже в суматохе про него не вспомнил.

   В это время особист Сашуля с кресла встал и подошел к окошку. И взглянув в него, узрел такое, поперхнулся от чего невольно: человек, дерьмом покрытый густо, без одежд бежал что духу было, за собою волоча веревку. За бегущим же летела стайка разъяренных технарей, что матом безобразно и нещадно крыли… И убийственный противный запах в чудном воздухе витал вечернем.

   Вот свалились из бегущих двое, наступив на скользкий след, который полосой за голышом тянулся. И закрыл чекист глаза в испуге, прошептав:

   – Не долечился, сука!

   В том, что это донимали глюки особист не сомневался даже. Он глаза закрыл: «Вот черт, – подумал, – а ведь плюс есть от горячки белой, сногсшибательных таких сюжетов не придумать с головой здоровой. А чего? А почему бы после КГБ не ломануть в писаки? Зарабатывать на хлеб насущный исключительно пером считаю перспектива не плохая вовсе. И тем паче, что совсем не надо интересные искать сюжеты, их всегда в башке в достатке будет у больного головой серьезно. Вон как лезут! Вон как прут лавиной! Крысы ставили концерт недавно, восхитительный промежду прочим, а теперь вот технари такой же разыграли. Не сценарий – бомба! Человека вроде как в сортире, сняв одежды, утопить хотели, бедный вырвался каким-то чудом и от гибели несется верной… Но веревка! Для чего веревка?.. Возвращается горячка снова!..»

   И закрыл глаза Сашуля плотно их, ладошками прикрыв вдобавок. Да минут так простоял с десяток.

   А пока стоял чекист, в тревоге, в беспокойстве пребывая жутком, дружно плюхнулась в карьер ватага и в блаженной замерла прохладе. А вернувшийся из ада только, было чуть не потерял сознанье от нахлынувшего вдруг блаженства. Тело юное обмякло, млея, будто в сладкий рай попав внезапно. Время вдруг остановилось словно. Снял с себя Емелин фал ненужный… Только счастье то недолго длилось. Вспомнил Леша, что забыл ПМ свой с кобурой у туалета, в травке, опьяненный долгожданной волей, свежим воздухом, победы счастьем. Из живительной водицы пулей перепуганный назад метнулся, разумеется, как прежде голый, но без слоя липкой дряни только. Как никак, а окунулся все же.

   В это время особист Сашуля, осторожно отведя ладошки от лица, раскрыл глаза и снова представление увидел злое, подтверждало что болезнь конкретно: штаба мимо тот же голый мчался, только в сторону уже другую. Не бежал за ним никто, и также хвост веревки не тащился следом. И еще теперь голыш был чистым.

   Испугавшись, вновь глаза зажмурил экс-чекист, а лейтенант Емелин кобуру свою нашел с ПМ-ом и помчался к водоему снова. И, когда вновь пробегал у штаба, то решил открыть глаза Сашуля, в раз последний убедиться чтобы в злом диагнозе болезни глупой. Так и есть. Она, конечно, белка! Тот же голый с пистолетом только. Весь дрожа в комок болезный сжался, перепуганный чекист до смерти и на пол присел с окошком рядом, приступ эдак пережить желая.

   А Емелин вновь упал в блаженство и наяривать давай руками интенсивно сам себя, смывая с тела юного дерьма остатки.

   Кисли рядом технари в комбезах, потому как в них ныряли прямо в водоем. И посидев немного, вышли, сняли их с себя, отжали да повесили на ветках ивы, что росла на берегу карьера. Ветерочек, чуть шалил который, теплый, летний стал сушить проворно спецодежду, а народ обратно в благолепную подался влагу. Что сидеть на берегу без дела, да вдобавок голышами также, можно ежели в воде плескаться.

   В упоении на иву глядя и увидевши на ней комбезы, вспомнил снова раздраженно Леша, что забыл у туалета форму. Вылез нехотя на берег ну и за одеждою обратно дунул. В это ж время особист Сашуля чуть привстал и за окошко глянул: снова голый, тот же самый голый, но уже без пистолета правда. Улыбнулся КГБэшник горько и не стал опять садиться на пол, а в окно решил смотреть печально на крутой круговорот сюжетов. И когда из-за угла Емелин, так же голый, появился снова, то тому не удивился даже, но погневался:

   – Ну, бегай-бегай! – прошептал, – несчастный глюк, поганый! Хлопочи, давай, старайся, мерзость! Только мне по барабану это! Сумасшедший я! Скажи спасибо, что намедни отобрали дуру, а не то бы непременно шлепнул!

   И как только за углом санчасти скрылся Леша, закурил Сашуля, и колечки голубого дыма в нос Дзержинского поплыли молча. И конечно тот чихнул бы точно, не портретом будь в зеленой раме.

   Докурив, уже совсем спокойно от окошка отошел Сашуля и устало развалился в кресле. Да заснул. Достали нервы таки.

   А Емелин, облачившись в форму, к оружейнику пошел скорее, откисать свой экипаж оставив.

   Оружейная. Открыты двери. В них Емелин залетел стрелою. И оружие хотел лишь только положить свое на стол, как взглядом повстречался вдруг с глазами злыми оружейника, привстал который. Намерения его простые не имели толкований разных.

   Стал как вкопанный Емелин Леша, а помеха со всего размаха бахнул пО столу рукой тяжелой. Штукатурка с потолка слетела от сурового того удара и тревожно задрожали стекла от него, едва держась в замазке. В Зачепило колотила злоба. Как разбуженный вулкан Везувий, задрожал мужик, вот-вот желая извержением закончить встречу.

   Был амбалистый мужчина, плотный, оружейник эскадрильи третьей. И потом Емелин знал, что боксом занимается еще к тому же. В драке весь расклад в его был пользу. Только драка быть могла какая – на помолвку в синяках нисколько не настроен был идти Алеша. Но все шло как раз к тому, как видно.

   Сжал помеха кулаки и прямо на хаевца разъяренный двинул. Гневом красные глаза горели, как у льва, узрел который жертву. Только что это? Всего в трех метрах от объекта нападенья встал вдруг отчего-то капитан внезапно, потянув в себя брезгливо воздух. Отступил на шаг и, нос зажавши крепко пальцами двумя, промолвил:

   – Брось оружие, мудила, на пол и уебывай по-тихой, сука! – да к окошечку, к открытой фортке.

   А Емелину совсем нисколько не до длинных разговоров было. Он обрадовался даже очень, что все так великолепно вышло. Положил на пол ПМ и сразу на карьер, что духу было дунул.

   – Сдал? – спросил его Фомин.

   – Конечно! – очень радостный ответил Леша. – Огромадное спасибо, братцы! Экипажу пир устрою завтра! А сегодня не могу – помолвка. Ждет невестино меня семейство.

   Что же завтра, ну так завтра значит. И домой пошли гурьбою дружной технари, день обсуждая трудный.

   Вот он ДОС. На ручейки распался экипаж, как будто речка в дельте. Рядом топали до дома Шухов и Емелин – по соседству жили. Молча шли, но все покоя Леше не давала в оружейке сцена. «Неужель так от меня воняло, что не выдержал той вони дикой богатырь? А что у Лены будет?.. И потом еще довольно странно, почему же ноль эмоций Шухов? Почему и экипаж весь так же?» Осенило. «Ну, конечно, просто пообвыкли к запашку крутому, провозившись битый час со мною. Обонянье притупилось, видно. А другие-то, поди-ка эту дрянь сортирную учуют быстро».

   И лишь только пронеслась догадка мимолетно в голове, как тут же подтверждение пришло: две дамы, повстречавшиеся вдруг, носами закрутили, как совсем недавно оружейник эскадрильи третьей. Очень женщина чихнула громко, помоложе что была собою. Шухов ей на то:

   – Здоровы будьте. – А она ему в ответ:

   – Спасибо. – Но, скорее поспешила все же почему-то отойти подальше.

   – Шеф, – вздохнул силовичок, – воняю, видно, я, как, сатана, коль дамы проходящие носами водят и вдобавок ко всему чихают.

   Кочегар в себя поглубже воздух потянул и:

   – Есть, – сказал, – немного. Примешь душ, потрешь мочалкой тело хорошенечко с шампунем, с мыльцем вот, пожалуй, и отступит запах.

   Попрощались, и стрелою Леша, полетел к себе скорее в номер. И раздевшись, сразу в душ. Помылся. Как велел ему начальник только. Нарядился и пошел к невесте.

   Но конфуз: когда дежурной мимо проходил, она чего-то воздух потянула вдруг брезгливо так же, как и встреченные дамы только.

   – Извините, Алексей, – сказала парню женщина, – я вижу, что вы на свидание идти собрались, но довольно неприличный запах, гадкий, чувствую, от вас исходит. Хоть и слабенький, однако, все же… не взбрыкнула бы еще милашка.

   Замешался, покраснел Емелин, но, вздохнув, в ответ сказал:

   – Спасибо вам, Михайловна, большое очень. На свидание иду я, правда. И не вы б – не избежать позора.

   Призадумался жених: «Наверно, это здорово впиталась в кожу гадость жуткая, шампунь да мыло здесь помощники не те, нужны что. Помаленьку выдает флюиды, пакость чертова, и так вот, стерва, жуткий день борьбы сведет насмарку».

   Не испытывать судьбу чтоб очень, к кочегару своему скорее поспешил. К тому моменту Леша знал, что нужен инженер в полете нестандартные решать задачи. «Значит, может быть вполне, что в жизни, – посчитал, – чего-нибудь подскажет, посоветует, как быть, что делать». И потом бортинженер хаевцем также был, душой родною то есть.

   Кочегара без труда квартиру отыскал Емелин в ДОСе тут же. Позвонил. Ему открыла дама симпатичная, с фигурой ладной, и скривилась недовольно также, как дежурная вот только-только.

   – Извините, – Леша ей, – мне Шухов очень нужен, так любезны будьте, позовите мне его скорее…

   Не успел договорить Емелин, как в прихожую тот час же вышел кочегар и удивился:

   – Леша? Ты чего не на помолвке это? Проходи, давай, явился коли.

   – Да чего там проходить: воняет безобразно от меня по тихой, кожу всю хотя содрал мочалкой. С порошком не мыл стиральным только испоганенное напрочь тело… И супруга вон твоя сбежала от вонючего меня подальше. Подскажите как тут быть, что делать, как по духу друг – хаевец то есть, ну и как бортинженер, конечно.

   Призадумался серьезно Шухов. «Ничего себе, особый случай на борту в полете сложном жизни! Ну хохмач силовичок наш новый! В части без году всего неделя, а мороки с ним уже с головкой. С головой, – себя поправил, вспомнив эпопею в полковом сортире. – Но да надо помогать хаевцу».

   Кочегар закрыл глаза, подумал малость самую и крикнул:

   – Надя! – подходящее найдя решенье, нестандартное, как в небе часто приходилось находить в полетах, на борту когда беда случалась.

   И супруга подошла.

   – Знакомься, дорогая, лейтенант Емелин, представляю, Алексей Иваныч. Новый наш силовичок-хаевец, двухгодичник, как и я когда-то. На одном мы самолете служим.

   Дама руку протянула:

   – Надя, – улыбнувшись через силу явно, тихо молвила, в сторонку носом поведя, – от вас воняет очень, извините, у меня до вони аллергия, хоть до слабой даже. А от вас как раз исходит, Леша, нечто гадкое, – чихнула дама, – что подальше отойду я лучше.

   И в стороночку скорей. А парень весь пунцовою залился краской и на вишню стал похож большую. Шухов, видя сей конфуз, на помощь поспешил ему:

   – А знаешь, Надя, где сей запах приобрел товарищ?

   – Нет, не знаю.

   – А когда бы знала, так могла б и потерпеть и так вот не конфузить мужика бестактно. Видишь, парень покраснел как густо.

   Вопросительно взглянув на мужа, неподдельно удивилась Надя, кочегар же, посерьезнев, тихо, но доходчиво сказал и ясно:

   – Привезли на самолет нам нынче ни с того и ни с сего ракету и, представь себе, с двойной охраной. Вешать начали ее и, надо ж, уронили на бетон – заразу. Раскололась пополам и стала выливаться из нее такая дрянь вонючая какой представить не возможно без бутылки водки. Коль не Леха, чтоб не знаю было. Как Матросов амбразуру телом, ту дыру закрыл, ребят спасая, провонявшись всех сильней при этом. Как не мылся – бесполезно, видишь, а собрался на помолвку парень. Что жених своей невесте скажет, чертов запах та когда учует? Это я могу военной тайной эдак запросто с тобой делиться, а ему пока нельзя: проверить даму надобно сперва на тему, с языком как управляться может.

   – Я сочувствую, – сказала Надя, – только как ему помочь – не знаю.

   – Я то знаю, как помочь, недаром кочегаром десять лет летаю. И решение нашел проблемы, но оно в твоих руках, Надюша.

   – Ничего не понимаю что-то.

   – Обработать надо парня просто чем таким, что сей задушит запах.

   – Ну и чем?

   – Не догадалась так и?

   Помотала головой супруга, а супруг:

   – Про мой подарок вспомни.

   – Про какой?

   – А про духи, Надюша, про французские, что я недавно в военторге отхватил случайно. Запах их забьет любой, и также две недели он держаться может. Сердцем чувствую: как раз то средство, нам которое сейчас и нужно.

   – Дорогущие они, – вздохнула Надя, явно не желая очень дефицитом дорогим делиться.

   – Дорогущие, но делать что же, – Шухов снова, – не поможем парню, так фортуна поломаться может.

   Тяжело опять вздохнула Надя, но пошла и принесла коробку голубую с позолотой мелкой. По периметру большие буквы золотые шли каймой красивой MARION DE LORM, как видно, фирмы незнакомое досель названье, но которое звучало мило.

   – Дефицит и дорогие очень, – повторила, протянув Надежда, – от души вот отрываю прямо. Ну да ладно, может, жертва эта вам, Алешенька, в любви поможет. Не забудьте пригласить на свадьбу.

   – Непременно, все срастется коли, – возбужденно отвечал Емелин. – И еще вы не волнуйтесь, Надя, за духи. Я их найду, такие ж, и куплю вам за любые деньги. В этом вы не сомневайтесь даже. Не жалейте, так любезны будьте.

   – Ну, гляди, студент, ловлю на слове. И как следует душись, хаевец, – улыбнулась, а Емелин тут и рад стараться да давай обильно на одежду дефицитом брызгать.

   Обработки был процесс закончен очень скоро, и позвал супругу кочегар, чтоб жениха понюхать. Подошла та осторожно, тихо и затем в себя втянувши воздух, удивилась:

   – Прямо таки странно, лишь одно благоуханье только. В самый раз идти, пожалуй, к даме.

   – Вам, великое спасибо, Надя! – силовик пролепетал. – Спасибо! До свиданья! Ваш должник по гроб я!

   Шухов парня проводить спустился и, когда уже пожали руки на прощание, сказал Емелин укоризненно довольно шефу:

   – Я, конечно, благодарен очень вам за все, но все равно считаю, так обманывать нельзя супругу. Славной женщине такой, как можно вешать на уши лапшичку гнусно? Вашу выдумку с военной тайной, перебором я считаю явным.

   – Перебором!? – загорелся Шухов. – И лапшу зачем на уши вешать!? Замечательно! Да знай, Надюша, о купании смешном в сортире, не видать тебе духов французских, как ушей своих, в говно нырявших.

   – Понял, шеф! Прошу простить покорно! Извините, так любезны будьте! – очень густо покраснел Емелин. Кочегар же:

   – Ну да ладно, топай, – улыбаясь, проворчал, – хаевец. Взял на душу грех большой, не спорю, обманув свою жену, однако, это все из-за кого, ты помни.

   И расстались. И пошел скорее к Балалайкиным Емелин Леша.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПОМОЛВКА

   Лишь в одиннадцать часов Емелин оказался у двери заветной. На звончек надавил, волнуясь. Дверь тотчас же отворила Лена, и с укором посмотрела:

   – Где ж ты это Леша пропадал так долго? – опоздавшего спросила. – Мы тут уж совсем тебя заждались с папой.

   И сбиваясь, заикаясь даже, ей Емелин отвечал уныло:

   – Как же ты была права, Елена, то, что в армии нельзя чего-то абсолютно обещать конкретно. Эту мудрость ощутил сегодня на себе я, понимаешь, лично, – посильнее напустил тумана лейтенант, понепонятней чтобы, и умильно улыбнулась дева да расспрашивать не стала больше. А за руку жениха скорее да в квартиру повела, где папа ожидал как раз за водки рюмкой.

   – Вот, знакомьтесь, – прозвенел звоночком голос девушки, – мой папа это, Балалайкин Александр Петрович. А вот это мой Емелин Леша.

   Особист, оставив дрему, руку тут же гостю протянул, когда же их пожали мужики, промолвил:

   – Разговаривать пошли на кухню, там за водкой интересней будет.

   В кухне столик ожидал накрытый. Водка «Русская» на нем стояла и бутылочка вина сухого. И закуска. Балалайкин в рюмки водки влил, вина в бокал красивый и:

   – Поехали! – заместо тоста по гагарински подал команду.

   Рюмки выпили до дна мужчины, а винцо лишь пригубила Лена, шоколадкой закусив «Аленка».

   Сервелата съев, кусочек круглый, Балалайкин вдруг спросил Алешу:

   – Служба как тебе у нас по нраву? Не надумал оставаться в кадрах?

   И ответил тот:

   – Да нет пока что.

   – И чего же так?

   – Душой конструктор, склонен к творческой работе, тонкой. Разве в армии найти такую?.. И в КБ распределен Сухого. Вот закончатся два года только и туда. Да вам, наверно, Лена говорила про меня довольно.

   – Рассказала, только выбор твой я, если честно, не могу одобрить. Только в армии не клят не мят ты, обеспечен, если службу понял. Совершенно тут не надо думать ни о чем, и раза в три зарплата веселей, чем на гражданке, будет. Аргумент?

   – Да, аргумент. Но…

   – Брось ты эти «но» свои, а слушай больше. Продвижение потом по службе без задержек при поддержке умной. До больших вершин добраться можно, незаконченный придурок если. На гражданке завсегда сложнее: и у Туполевых дети тоже, у Сухих, и им подобным также. И родни, поди, с вагон. Попробуй протешись через отряды эти в одиночестве, пробейся, Леша. Спесь слетит само собою, только поздно может быть уже, голубчик.

   Леша молча, не переча, слушал, оставаясь при своем, чекист же до краев опять наполнил рюмки. Снова выпили, и снова начал назидательно, почти родне как:

   – Разумеется, что всем ясна нам торжества сего причина, Леша. Полагаясь на чутье чекиста, браку вашему мешать не буду. Неиспорченный ты, вижу, парень. А что ветер в голове, так это все по молодости. За два года дурь вся выветрится, коль неглупый. Посоветую еще особо – это старших уважать, как бога, я родителей в виду имею, а иначе браком брак не будет… Предлагаю вам за счастье выпить.

   Звон хрустальный возвестил о том, что замечательно прошла помолвка.

   Алкоголь, посуетившись, лица зарумянил мужиков, и тонус вроде жизненный поднял, но Леша вдруг почувствовал усталость, будто поллитровую бутылку водки выпил залпом без закуски только. Напряжение сказалось нервов. В туалете, возле штаба, дайвинг он, поди-ка не на море Красном между рыбок золотых купанье, в исключительно воде прозрачной.

   Благо тестюшка сумел заметить глазом опытным усталость парня. И решил: всему наряд виною. С непривычки-то непросто сутки отбомбить на бестолковом деле. И затягивать не стал с покоем, в завершение сказав:

   – Давайте по последней, молодежь, и в люлю. И бай-баюшки, а то мне завтра маму раненько встречать в По ехать. Возвращаются с югов с сыночком. И тебе, зятек, на службу тоже.

   Также выпили мужчины водки, также малость пригубила Лена. И салатом закусив, совея, предложил потенциальный папа:

   – Оставайся, если хочешь, Леша, ночевать давай у нас, голубчик, места хватит как-нибудь в квартире, но вдвоем пока ни-ни ложиться, не надейся, лейтенант, до свадьбы. Лена – девушка – кремень, я знаю! – подполковник засмеялся пьяно, и руками вширь развел: – Вот так-то, се-ля-ви. Так остаешься, Леша?

   Тот замялся, но как только Лена подмигнула, оставался чтобы, согласился:

   – Так и быть, останусь, коль не против вы, – и в спальню вскоре Леша был препровожден невестой. Поцелуй потом прощальный, долгий, а затем и сон, пришедший сразу.

   Сколько б Леша так проспал, не знаю, если утром бы разбужен не был лучезарным поцелуем в щеку.

   Быстро встал, затем собрался споро и потом, поцеловав невесту на прощание, пошел на службу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. НОВЫЕ ТУЧИ НАД ГОРИЗОНТОМ СУДЬБЫ

   Леша вовремя на службу прибыл. Летный день вполне успешно начал. По регламенту провел, как надо подготовку двух движков, но думки далеко от самолета были.

   Предстояло полетать немного в этот день ракетоносцу, где-то так всего часа четыре только, что безделицей совсем по меркам авиации серьезной было.

   Лишь растаял самолет в тумане, как Алеша под брезент забрался в полумраке капонира ниши, и калачиком под ним свернулся. Сон недолгий у невесты явно не хватил, снять напряженье чтобы дня прошедшего, и спал убитым аж до самого почти прилета. А, услышав командира голос, в матюгальнике, сквозь сон, знакомый:

   – 85-й… дальность двести,.. – с нар поднялся и из ниши вышел, потянувшись, на бетон горячий под сияющее буйство солнца.

   Жадно радуясь теплу и свету:

   – Хорошо-то как оно! – воскликнул и додумал про себя: «И эти вереницы облаков мохнатых, и чуть слышный гул в бескрайнем небе, и безумное сиянье солнца!» Вверх раскинув над собою руки: – Хорошо-то, как оно! – еще раз повторил да с наслажденьем воздух потянул в себя с полей, цветочный.

   На салагу капитан Охалков, старший техник, поглядел с понятьем, объясняя очень просто радость: «Уж поди-ка туалета после раем кажется юнцу стоянка».

   Разумеется, стартеха мыслей не услышал лейтенант счастливый, потому заулыбнулся глупо и ему, и механцу, и даже, вдалеке у полосы, радару.

   А блаженствовал пока Алеша, подполковник Балалайкин съездил в город По, и там жену и сына на вокзале без задержек встретил. И лишь только их домой доставил, как из корпуса как раз братишка позвонил и доложил:

   – На «АНе» к вам комиссия летит сегодня. Ей я падаю на хвост. Не против?

   – Я, ты знаешь, никогда не против, – Балалайкин отвечал, – а нынче исключительно ты, кстати, очень. Замуж дочь моя выходит, Лена, и женуля возвратилась с сыном. Кстати, вот на жениха посмотришь. Не раздумывай давай, брательник!

   Как вы поняли, приехать к брату вдруг надумал покупатель Леши.

   Через час за 85-ым длинным тонким приземлился тучный «АН-12-й», и он доставил в Чу того, с кем не желал особо наш герой в кругу семейном встречи. И когда свой самолет Емелин заправлял уже прилета после, Балалайкиных семейство в кухне мирно праздновало сбор. И сразу, после пары или тройки рюмок, потекла про жениха беседа.

   Дочь и папа рассказали вкратце об избраннике. На град вопросов отпарировали: «Нынче будет. Вот тогда и всем все ясно станет. Ждать до вечера совсем не долго».

   Скоро стало с мужиками вместе скучно женщинам и, взяв с собою малыша, с ним удалились в спальню, где вот только ночевал Емелин, чтобы там поговорить спокойно, разложить с дороги вещи чтобы.

   Только в комнату войдя, узрела непорядочек хозяйка сразу: был завернут уголок подушки на постели, и его решила, разумеется, поправить тут же. Наклонилась над кроватью, ну и… Что такое? Побледнела резко. Вдруг закашлялась чего-то очень и без чувств совсем на пол упала.

   – Мама! – громко заорала Лена. – Что с тобою!? – а малыш заплакал.

   Дочка к маминой груди припала, чтоб биение услышать сердца, да за руку щупать пульс скорее. Тут и с дядюшкой отец из кухни дружно кинулись на крик истошный. Брат старшой бегом к окошку сразу и раскрыл его пошире тут же. А младшой, так тот на помощь Лене поспешил и, как пушинку, с пола побледневшую поднял золовку. На кушетку положил поодаль осторожно, а вбежавший ветер сквозь открытое окно прохладой окропил, живой водою будто, и упавшая глаза открыла.

   – Отвратительный, ужасный запах! – прошептала. – Ну такой противный!

   И носами потянули дружно неупавшие, и что же? Тоже нехороший ощутили запах, из постели что сочился слабо, той, где спал как раз вчера Емелин. А болезная:

   – Уж я такая, – пояснила, – на любую гадость аллергия у меня от роду. Ну, а тут как раз такой попался уникальный запашок, что сразу из сознания дубиной вышиб.

   Братья ринулись к кровати вместе, разобраться чтоб с напастью ближе. И как только покрывало сняли, обнаружили источник вони.

   Не раздумывая долго слишком, взяли тут же всю постель в охапку да во двор скорей снесли в контейнер, чтобы гадость удалить из дома.

   Возвратились, и скорее водкой память запаха дурного смыли, и уж к женщине потом лежащей.

   – Как женуленька? – супруг потрогал нежно за руку и так не кстати неестественно икнул при этом, алкогольными обдав парами сострадания объект бестактно.

   Младший брат к другой руке за старшим, соболезнуя, припал и тоже алкогольный перегар в пространство запустил, задав вопрос:

   – Ну, как ты?

   И скривившись и чихнувши слабо от коробящей добавки смрада, тихо молвила хозяйка дома:

   – Ничего, поотлегло немного… На меня вы не дышите только… Очень чувственная я особа… нет чувствительная, коль точнее… аллергическая, вам известно.

   И мужчины отстранились, дабы не испытывать судьбу, и сели от золовки и жены поодаль.

   – Аллергия аллергией. Ладно, – Балалайкин почесал затылок, – не возьму я только в толк, откуда появилась-таки дрянь в постели?

   – Может, мышка в ней нашла кончину и тихонько разлагаться стала? – младший брат предположил.

   – Нет, Коля, – Балалайкин возразил, – не мышки разлагались тут, не кошки срали, а зятек наш почивал, Алеша. Было поздно, ну и сам ему я предложил отночевать остаться. Но свидетелем моим дочурка может быть, ничем дурным не пахло совершенно от него, я помню.

   – Да, не пахло, – подтвердила Лена, – если только не считать каких-то удивительных духов, которых не встречала я еще доселе.

   – Точно. Запах был приятный, помню, – согласился Балалайкин старший. – Редкий чувствую, но вот не смыслю: в парфюмерии баран полнейший.

   – То, что в вашем женихе разгадка, – младший брат прищурил глаз, – я в этом на чуть-чуть не сомневаюсь даже. Может быть, он, вообще, по жизни испускающий душок, так это надо выяснить – и чем скорее, лучше тем. А то ведь как ты, Лена, спать всю жизнь с такой вонючкой будешь.

   Старший брат, вздохнув:

   – Я тоже, Коля, – согласился, – полагаю зять то, но тут надо разобраться все же. Вот заявится сегодня только, так и выясним чего, откуда. А пока пойдем еще пропустим дезинфектора по сотке малой, окончательно заразу вымыть поскорей из организмов чтобы.

   Так и сделали. И, чуть хмелея, брата старшего спросил полковник:

   – А откуда ваш жених-то взялся, я вот этого не понял что-то?

   – Двухгодичник…

   – Из ХАИ?

   – Так точно.

   – Это ж я их покупал. Случаем, не Емелин ли? Один в призыве был там очень интересный клоун.

   – Да, Емелин, угадал ты, Коля.

   – Ну, тогда, мой драгоценный братец, вы хлебнете с ним не мало горя. Хорошо я идиота знаю.

   Подошедшая к дверям Елена покраснела, понимая, дядя про Алешу что в виду имеет и желает рассказать что папе.

   – Дядя Коля, так нельзя, не надо! – со слезами на глазах взмолилась дева юная, а тот:

   – Нет, надо. И вдобавок для твоей же пользы. Знаешь, братик, что сказал зятек твой на комиссии?

   – Не знаю.

   – То-то. А сказал он, что болтун по жизни, и поэтому военной тайны доверять ему нельзя, болвану. У комиссии стал волос дыбом. А завкафедрой, вояка бравый – генерал, чуть от инфаркта было не скончался, как услышал это. Мне спасать его пришлось беднягу, старика. Начнись разборы если по придурку, так взашей в отставку человека б как пить дать турнули. Вот и брать к себе пришлось артиста.

   – Да, шокировал совсем, братуха, – озабоченно сказал, серьезно, озадаченно чекист, – неужто мы с тобою обманулись, Лена? – Повернулся к дочке он. А та же отвечала:

   – Вовсе нет! Я знала про комиссию. Тому конфузу очень веская была причина: не хотелось потерять два года человеку, так как он конструктор от всевышнего, от бога то есть.

   Удивиться тут пришлось мужчинам, но продолжить разговор, однако, не представилась возможность дальше. Затрезвонил телефон, снял трубку старший брат, и разговора после бросил родственникам:

   – Мне на службу, очень-очень ненадолго надо. Обсуждение потом продолжим. – И во двор, где ожидал «УАЗик».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЧЕКИСТЫ

   Небольшое совершенно дело, по которому как раз был вызван подполковник в часть, решилось скоро. Было три. Ну и чего б не ехать допивать домой с родимым братцем в ожидании сюрприза-зятя. Слово, сказанное братом «клоун», пьяным летчиком в мозгах блудило, и заставило чекиста думать. В строевой отдел пошел немедля, Балалайкин чтоб еще поближе познакомиться со странным зятем. Дело личное его взял там и в кабинет к себе пошел скорее.

   Не спеша шагал чекист и думал: «В деле личном не найдешь особо совершенно ничего такого, что поможет парню в душу глянуть. Пишут личные дела стандартно бюрократы в строевых отделах. Как две капельки воды похожи в основном они в безликой массе. Для проформы разобрать бумажки, так для совести очистки только повозиться-то, конечно, нужно, но без толка та затея будет. Ну да надо начинать с чего-то».

   Лейтенанта в штабе дело взявши, чуть подумал особист, прикинул, и звонок в комендатуру сделал, и узнал чекист, вчера кто с Лешей заступал в наряд дежурным вместе. Правый летчик это был Талдыкин, капитан, поддать любивший очень.

   В эскадрильи штаб потом звоночек прямо сразу же:

   – Где ваш Талдыкин? – И начальник эскадрильи штаба:

   – Здесь он мается, – ему ответил, – отлетал и ждет до дома транспорт. Трубку дать ему?

   – Не надо трубку. Пусть, скажите, на дорогу выйдет, я за ним сейчас как раз подъеду.

   И закончив разговор, из штаба особист неторопливо вышел. И в «УАЗ». И поспешил на встречу.

   Перепуганный до смерти летчик ожидал как раз дороги возле. Удивление в глазах и ужас. Чем внимание привлек чекистов, безуспешно разгадать пытаясь. Тормознула перед ним машина.

   – Залетай давай, пилот, скорее, – Балайкин пригласил, и влез тот, поздороваться забыв с чекистом, так испуган летчик был серьезно. Настороженно и тупо глядя, весь напрягся, угадать стараясь, угодил где под колпак тяжелый грозных рыцарей плаща-кинжала.

   Чуть отъехали затем и стали. Особист задал вопрос:

   – Скажи мне, капитан, прошел вчера наряд как?

   – Как обычно.

   – А помощник как твой службу нес?

   – Обыкновенно тоже.

   – Не заметил ты чего такого необычного за ним?

   – Нет, вроде. – И пилот насторожился, ушки на макушке навострив, напрягся, в ожидании вопросов скользких.

   – Хорошо, тогда вопрос конкретный: от Емелина за время службы не заметил запашка случайно?

   И как только особист про запах речь завел, так отлегло от сердца у пилота. Робкий мыслей шепот, с облегчением, с надеждой тайной констатировал тот факт, что просто двухгодичник-лейтенант нажрался и по-пьяни намолол чего-то несоветского, балда дурная. И теперь вот особисты ищут с кем и где, когда и как пил олух.

   Уяснив себе, что страх напрасен. Правый летчик сделал вдох глубокий и, из пушки кормовой как будто рубанул скороговоркой длинной:

   – Если думаете, что в наряде с лейтенантом выпивать позволил, это зря! Я никогда на службе сам ни-ни и, упасите боже, подчиненному чтоб дал повадку! У меня не побалуешь очень. На дежурстве то, что был порядок, подтвердит вам комендант, а также патрули, и комендантской роты рядовые. Вы их, надо если, допросите. Все расскажут четко, что с помдежем мы вчера не пили.

   И умолк правак, чекист же, глядя на пилота с укоризной, молвил:

   – Хорошо, но ты, Талдыкин, вспомни. Может быть чего заметил все же, необычное?

   Пилот подумал, нос ладошкой почесал и:

   – Вспомнил! – громко хлопнул по коленке, – вспомнил! Ни на ужин не ходил Емелин, ни на завтрак и обед. А что так? Я вот этого уже не знаю. Может было с животом чего-то? Может нет. Но я считаю это отклонение от нормы явно.

   – Ну, спасибо, хоть на этом. Ладно. – Балалайкин проворчал. – О нашем разговоре никому ни слова. Брать подписку от тебя не стану. Но в виду имей, он неспроста был… Что до штаба довезти обратно?

   – Нет, не надо, сам дойду. Чего тут. Прогуляюсь чуть полетов после. Вы езжайте, дел поди по горло.

   И расстался особист с пилотом.

   Балалайкин развернул «УАЗик» и, подумав чуть, свой путь направил к оружейной эскадрильи третьей.

   Оружейная. В ней дверь открыта. Полчетвертого. Один на месте Зачепило. Он читает книгу.

   Подполковник: «Молодец! – отметил про себя. – Читает книжки, видишь, средь военных что сегодня редкость. Значит, будет разговор культурный, не такой, как с капитаном только…»

   В дверь раскрытую вошел неспешно особист и:

   – Зачепило, здравствуй! – поприветствовал с улыбкою теплой.

   Оторвался капитан от чтенья, резко встал и, натянувшись стрункой, громко:

   – Здравия, – сказал, – желаю!

   А ему тот дружелюбно руку протянул свою, как друг хороший, не такой с кем на макушке ушки вострО надобно держать не съел чтоб .

   – Как, товарищ Зачепило, служба? – обратился особист с вопросом.

   – Все нормально.

   – А нормально если, это все у вас на месте значит? Ничего не пропадало то есть?

   – Ничего. Так разве б вы не первый о пропаже от меня узнали?

   – Это точно. А скажи Емелин брал оружие вчера?

   – Так точно. Он помдежем шел в наряд, в который без оружия нельзя, известно.

   – Ну и сдал?

   – Конечно, сдал! А как же? Коли нет, так я б забил тревогу!

   – А сличал ты номерочек с книжкой?

   Зачепило побледнел. Конечно, не сличил он номерок. И так их оружейники сличают редко, а при вони, что была, понятно, уж совсем не до сличений было, и почуял капитан подставу. «Двухгодичник-то принес вонючий пистолет. А для чего? А чтобы оружейник не подумал даже поглядеть на злополучный номер!» – Зачепило заключенье сделал.

   «Ну и хлюст! – мозги терзали, мысли, – это надо же, в полку неделя, а сексот уже чекистов штатный! Нет, я зря его вчера, собаку, не отделал, все б страдать со смыслом», – колотило в голове тяжелой.

   В тике нервном заходили веки: сильно правое и чуть поменьше то, что левое. Щеку при этом повело, перекосило в страхе побледневшее лицо, и пулей к пирамиде капитан метнулся, к той, где Лешин пистолет хранился. Он схватил его и сверил с книжкой номер, выбитый на стали черной, и вздохнул – все совпадало точно.

   Зачепило удивленным взглядом посмотрел на особиста, что, мол, мне горбатого, товарищ, лепишь? Что морочаешь мозги впустую?

   Балалайкин же с улыбкой только головою покачал и очень назидательно сказал, серьезно:

   – Эх, Витек! Ну разве так вот можно службу ратную нести? Нет, братец. Относиться так к делам серьезным, разумеется, нельзя, дружище. Раз единственный решил проверить, сохраняете вы как оружье, и вот на тебе сюрприз тот час же. Ну да ладно, раздувать не стану я пожар большой, но ты гляди мне, намотай себе на ус, красавчик, в раз другой уже спускать не стану.

   На лице у Зачепило тики поутихли, но однако сердце из груди не вылетало чуть ли, билось так что Балалайкин слышал. В пол уставившись понуро взглядом, приходил в себя с трудом помеха. А чекист ему вопрос:

   – Скажи мне, Виктор Игоревич, не заметил за Емелиным вчера чего ты нестандартного? Ничем не пахло, нехорошим, от него, когда он приходил к тебе сдавать оружье?

   – Не заметил? Не заметить как же вообще такое можно было? – возмутился Зачепило страшно. – Этот хлюст полувоенный, чертов, появился аж под восемь только, негодяй, когда в четыре должен. И разило от него так, будто три недели откисал в сортире. Запах мерзкий исходил от типа, да такой, что я сознанья было не лишился, лишь почуяв только. Хорошо успел раскрыть окошко, а не то была труба бы точно. Идиоту я сказал, на пол чтоб пистолет ложил и дергал к шуту. Коль не запах, Николай Петрович, я б студенту надавал по шее. Шалапут мне перепортил праздник. Обмывал звезду правак, а я вот не попал к нему. И все ублюдок недоделанный оболтус этот. Значит, весь мой экипаж гвардейский тянет водочку, грызет колбаску, ну а я сиди и жди мерзавца. Разве мало, чтоб побить за это?

   – Разумеется, совсем не мало. А Емелин, не сказал, где эдак провонялся-то?

   – Да нет. На пол гад положил свой пистолет такой же, непомерно как и сам вонючий, и ушел. Я в керосине после ночь держал ПМ, никак иначе не поставить в пирамиду было.

   – Хорошо. О разговоре нашем не болтай и номера сличай мне.

   – Есть! – ответил Зачепило кратко и расстались офицеры тихо.

   Рассуждая по дороге к штабу, особист про коньячок вдруг вспомнил, в кабинете что томился в сейфе, и к нему пошел, предельно ясно разобравшись, кто виновник вони, столь наделавшей беды в квартире. До конца уже совсем не сложно, до деталей разобраться было.

   Вот и штаб. Второй этаж. Отдел вот полковой, да не простой – особый. Только что это!? Печать на двери без веревочки. За ручку дернул. Изнутри закрыта дверь. Ну что же, отомкнул чекист, вошел и видит Сашу спящего. Клубком свернувшись, почивает на диване сладко.

   «Вот и кстати, – про себя отметил особист, – ключи как раз с печатью заберу, а то, не дай Всевышний, потеряет алкашина хренов». Но будить сперва не стал: сначала остограммиться решил и к сейфу на носках посеменил тихонько. Приоткрыл железный ящик мощный и рюмашку коньяка прихлопнул. Дело ясное, увидеть это почивающий не мог. Оно и хорошо: зачем соблазн ненужный.

   Сейф закрыл потом, не хлопнув дверцей осторожно Александр Петрович, и за письменным столом уселся. Дело личное Алеши после пред собою положил, и начал изучать его, и где-то добрых полчаса на то потратил дело. Ничего не отыскал такого, что могло бы бросить тень хоть как-то. Ничего. И стал смотреть на фото офицера на двенадцать девять. И отметил: «КрасавЕц мужчина! Чем-то смахивает очень даже на меня в далеком прошлом, правда».

   Тут проснулся особист Сашуля:

   – Извините, Александр Петрович, – встал с дивана, – я зашел печать вот и ключи отдать, – невнятно очень пробурчал скороговоркой глупой. – И нечаянно приснул, представьте, ночь проспал и даже дня прилично прихватил еще, хотя был трезвый – в рот не брал хотя дурдома после.

   – Замечательно, давай-ка, Саша, и ключи, и к ним печать, а то уж из дивизии вчера звонили.

   – Понимаю, – сделав вздох глубокий, вынул бывший особист смиренно из кармана брюк ключи с печатью. Протянул. – Вот, Александр Петрович!

   Балалайкин связку взял, и сунул в сейф скорей ее, а после дело Леши личное хотел захлопнуть, что лежало на столе, однако, подошедший в тот момент Сашуля, вдруг вчерашнего увидев глюка, неожиданно пунцом налился. Балалайкин то набитым глазом, разумеется, сумел заметить.

   – Узнаешь? – спросил, на что Сашуля, улыбнувшись очень грустно как-то:

   – Ну, а как же? Узнаю! – ответил. – Как же глюка не узнать возможно, бегал голым что вчера у штаба.

   – Что за глюк?

   – Я, Александр Петрович, недолеченный, видать. Вчера вот в кабинет зашел, в окошко глянул: голый мчится лейтенант вот этот и, что главное, говном облитый. Волочится словно хвост веревка по земле, обмотан был которой. И еще бегут гурьбою, вижу, разъяренной технари галопом, вслед за ним, поймать желая, явно. Я глаза закрыл в испуге жутком: это чувствую болезнь проказит недолеченная. Ну и снова, как открыл глаза, обратно вижу глюка этого: уже он чистый, как ошпаренный, назад несется и веревку за собой не тянет. Я зажмуриваюсь, значит, снова и Всевышнего зову на помощь. Бесполезно. Открываю только вновь глаза, а этот глюк обратно с пистолетом негодяй несется. Реагировать не стал я больше на жестокие плоды горячки. Перепуганный, гляжу в окошко, а глючок туда-сюда-обратно. Испугался я, прижух, боясь, что тронусь начисто умом последним. И заснул вот в кабинете вашем.

   Подполковник сделал вдох тяжелый, почесал себя за ухом левым и, сочувствуя, сказал коллеге:

   – Да, плохи твои дела, Сашуля. Но держись, мой друг, крепись. Со змием ты теперь повремени, с зеленым и глядишь оно: ума здоровье постепенно возвратится снова. А сейчас прости, идти мне надо, много дел. Тяну две части сразу. За тебя вот конопачусь тоже, а замены, понимаешь, нету.

   Понял бывший особист, что это избавляются культурно-мило от него и, тяжело вздохнувши, не спеша пошел, смакуя горе, на прощание кивнув лишь только.

   Балалайкин же захлопнув дело, обождав чуть, за Сашулей следом. В строевой вернул обратно дело и у штаба прогуляться вышел. Откровения Сашули просто ошарашили и все смешали, в дело следствия внеся неясность.

   «Только встреча с драгоценным зятем может все над «i» расставить точки, – про себя чекист подумал, – надо на стоянку к обормоту ехать». И почуял вдруг знакомый запах, сходный с тем, какой сразил супругу. Носом по ветру повел, и вот он, туалет источник дряни той же, что наделала беды довольно.

   Балалайкин подошел к объекту, оглядев его вокруг, увидел сбоку рваную дыру в бетоне, явно свежую. Как пасть дракона, растворенная, она зияла, в ожиданье вкусных жертв, заблудших, зазевавшихся в гвардейской части.

   Подполковник внутрь дыры взгляд бросил, ну и так как туалет был полон, ад во всей красе узрел ужасной. «Неужели здесь зятек мой плавал?» – особист успел подумать только, как с солдатами «УРАЛ» подъехал, со стройбатовцами, и из штаба сам майор Офанареев вышел, гарнизона комендант. К чекисту подошел и так серьезно очень, озабоченно сказал:

   – Ну, надо ж в нашей доблестной гвардейской части прямо-таки терроризм какой-то. Ну, делишки, Александр Петрович, контрразведка обратить вниманье тут, мне кажется, должна конкретно. Поглядите: ведь дыру пробили, человек чтоб мог пройти свободно…

   – Вот поэтому как раз и здесь я, – улыбнулся Балалайкин, – наша, как вы видите, не спит контора.

   Попрощался особист с майором крепко за руку, затем в «УАЗ» сел и водителю сказал:

   – Давай-ка в эскадрилью поскорее третью! И на восемьдесят пятый мухой!

   Прикатили. На стоянке нужной к завершению идет чехловка. В сердце Леши мило-сладко пели соловьи, и в ожиданье встречи, в невесомости парил как будто. В эйфории лейтенант Емелин не заметил особиста даже, но коллеги навострили ушки, КГБэшника узрев. Чекисты на стоянки приезжают редко. Вообще их ждать с хорошим чем-то несерьезно, понимали четко.

   Балалайкин же за ручку с каждым поздоровался, а после к Леше подошел, когда чехлил движок тот. Удивились не на шутку вовсе технари и поглядели косо на недавнего еще тихоню, сам к которому чекист с поклоном вроде как на самолет явился. Вызывают в кабинет обычно, если нужен. Тут же сам, ну надо ж? Успокаивало, правда, только подсознательно, что так свободно не приходят особисты к тем, кто подрядился к сатане на службу.

   Рядом папу увидав, почуял нехорошее душою Леша. А его же особист под ручку, словно барышню, да и пошел так фюзеляжа вдоль к корме неспешно. Под кабиной зачехленной, задней подполковник остановку сделал и в глаза взглянул предельно строго, и сердечко лейтенанта в пятки от испуга опускаться стало. «Знает!» – вдарило по мыслям больно, и чекист не развенчал догадки. Он не громко, но сурово начал:

   – Коли так уже, Алеша, вышло, жизни что калейдоскоп веселый вместе нас перемешал, то значит, ясность полная во всем должна быть. Потому допрос чинить не стану, и расскажешь без обмана если, было что с тобой вчера, то может и получится чего. А коли хоть на маленькую сбрешешь йоту, можешь сразу позабыть о Лене.

   Зять, бледнея:

   – Хорошо, – промямлил. Покраснел, печеный рак как будто, и, сбиваясь, объясненья начал:

   «Дни последние живу, как будто завороженный – лишь дочкой вашей постоянно голова забита. И вчера вот я, чудак влюбленный, как закончился наряд, так сразу поспешил скорей сдавать оружье. В оружейку раньше всех явился, Зачепило же на месте нету, где-то шлялся. Я совсем извелся в ожидании его и, чтобы не транжирить золотое время, в туалет решил сходить у штаба. Ну а там вот проявил халатность: уронил в дерьмо ПМ нечайно, недотепа, с кобурою вместе. И оружье осквернил и так же несмываемым покрыл позором безответственно себя болвана… Соскользнули с ремешка и точно в дырку юркнули в полу бетонном. Вот такая незадача вышла.

   Испугался не на шутку вовсе. Не подумайте, что я боялся очень здорово больших взысканий. Вовсе нет. Мне просто страшно было сознавать, что коль узнает Лена про дурацкий мой конфуз, то точно ни за что уже женой не станет. Нужен был ей идиот-растяпа? Разумеется, что нет, конечно. Застрелиться было в пору прямо. Так и сделал бы, сомнений нету, было если б из чего. Петлю же вот набрасывать не стал на шею, посчитав такой исход каким-то не мужским сведеньем счетов с жизнью. Два подряд поступка гнусных сразу совершать моих сил выше было.

   Игнорировав петлю, решил я побороться за любовь с судьбою. Думать стал: как, и достать оружье, и все это сохранить в секрете. Попросил у экипажа помощь, и откликнулись друзья-коллеги».

   Тут закашлялся рассказчик что-то, речь прервал свою, а тесть подумал про себя: «Пока не брешет, вроде. Я вчера у туалета видел экипаж его в составе полном». Видя то, что после кашля Леша подзамялся, добрым словом тут же подбодрил чекист:

   – Пока что, вижу я, ты правду говоришь Алеша. Хорошо, в таком же духе дальше.

   – Ну, а далее бетон долбили. И в проделанную дырку после я, раздевшись, был на фале спущен. Фал страховки роль играл на случай, потеряю вдруг сознанье если в том аду, невыносимо жутком. Можно, думаю, себе представить, как мне было хорошо во чреве, в пасти гнусной сатаны вонючей, в туалете, под завязку полном… Но, в кулак зажав всю волю, запах игнорируя смертельный, страшный, я любви своей несчастной ради, стал по дну ходить, ища пропажу… Тут и вы…

   – А я-то что?

   – А то, что, перво-наперво, мочой горячей оросили шевелюру мощно и гешефтом одарили смачным после этого еще два раза, между прочим, в цель попали точно.

   – Как ты выдержал такое, Леша!? Не свихнулся как с ума, бедняга!? – с состраданием спросил, с понятьем удивленный особист. – Вот я бы ни за что, ни за какие деньги на такое не пошел мученье, а пойдя уже б, не вынес точно. Удивляюсь, как живым остался, милый зать, ты в том аду кромешном?

   – А любовь меня хранила к Лене. За нее я умереть готов был!

   Сим высказываньем все сомненья Балалайкина развеял Леша.

   – Ладно, правду говоришь, – прервал он тот поистине рассказ ужасный, – потому, как обещал, тебя я, распиздяя, так и быть прощаю. Даже спрашивать про то не стану, почему ты голышом у штаба, в жопу раненый носился будто. Но, однако же, твои мученья не кончаются прощеньем этим. Жизнь нам вводную внесла крутую: просочился из тебя, Алеша, на постель от туалета запах, что жену чуть не угробил было. Аллергия у нее большая к разным гадостям… Еще б немножко и покойная б в гробу лежала. Кстати, мылся ты, когда к нам в гости представляться шел?

   – Конечно, мылся, – Леша снова покраснел, – хотя и то не очень помогло: сочился из меня противный запах все же. Надоумил кочегар, спасибо, чтоб побрызгать на костюм духами. У жены его такие были, забивающие все и напрочь.

   Тут про запах интересный вспомнил особист, что исходил от Леши, говорила про который Лена, и спросил:

   – Духи какие были, не французские?

   – Они. Так точно.

   – Дорогущие поди. Неужто так вот запросто дала супруга кочегарова костюм обрызгать?

   – Нет, не запросто, бортинженер мой обманул ее, сказав, что это на стоянке уронили бомбу, из которой газ пошел вонючий и что я был всех уделан больше дрянью той, а на помолвку надо.

   – Ладно, Леша, все предельно ясно мне теперь, – сказал чекист, – а ты же дуй скорее в городскую баньку, и пропарься там, пробейся мощно, крепко веничком, потрись мочалкой хорошенько до костей, да мыла не жалей, оно гляди и выйдет окончательно говно из тела. Ну и к нам потом. Я все улажу.

   – Как?

   – А это не твоя забота, в контрразведке день поди не первый. Все. Поехал я. А ты проделай, как советовал. И то запомни, не нырять в говно с головкой чтобы, не мешает вспоминать про старших, коли здорово припрет, голубчик. Расскажи ты мне про пистолет свой, я б нашел кому доверить поиск и в говоно кого послать… А так вот… Ну да ладно, – и пошел к «УАЗу» особист один беседы после.

   А Емелин к экипажу сразу и в подъехавший «УРАЛ» запрыгнул, что до дома забирать приехал. И поехали. Денек так летный завершился в экипаже дружном.

   Правда, в кузове заметил Леша, что косятся на него коллеги. Никаких не задают вопросов, про незваного большого гостя. Но Емелин не заставил долго в неведенье пребывать гвардейцев:

   – Я женюсь, – им объяснил, – ребята. Тесть наведывался вот сегодня. Разговор вели как раз о свадьбе. Так что всех вас приглашаю, братцы. Это вы мне сохранили счастье. Всем огромное за то спасибо: за участие, за помощь вашу.

   Сразу в кузове светлее стало от улыбок заводных и теплых. И «УРАЛ» военный, грубый, жесткий от того повеселей поехал, показалось мне помягче даже.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ОПЯТЬ ПОБЕДА

   После службы, в ДОС вернувшись, Леша собираться сразу в баню начал. Взял мочалку, полотенце, мыло, пару сменного белья и пулей отмываться полетел от дряни.

   Очень был как раз парок отменный, и пропарился на всю катушку лейтенант, побил себя с душою добрым веником. Потер раз десять тело юное мочалкой, так что показалось, будто кожу напрочь ободрал с себя, была какая. И уже через часочков пару не осталось никаких сомнений в том, что с запахом дурным сраженье завершилось наконец победой.

   Балалайкин же, домой вернувшись, взрослых всех собрал на кухне ну и, остограммившись, серьезно начал, кочегара взяв обман на помощь:

   – С запашком я разобрался скверным. Был от Леши он, и правда это. Почему? О том сказать не смею, государственная тайна это. И прошу не задавать вопросов. Слухи скоро побегут по ДОСу, я уверен, вот из них черпайте информацию, меня ж увольте.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.