Дорожный посох

Василий Акимович Никифоров-Волгин

  • Классика русской духовной прозы


    Василий Акимович Никифоров-Волгин

    Дорожный посох

    Предисловие

       Василий Акимович Никифоров-Волгин родился 24 декабря 1900 года в деревне Маркуши Калязинского уезда Тверской губернии, на Волге, в бедной, очень религиозной семье. Вскоре семья переехала в Нарву. Василий окончил церковно-приходское училище, до 1932 года был псаломщиком в Спасо-Преображенском соборе г. Нарвы. Уже тогда его выделили на конкурсе молодых авторов за рассказ «Земной поклон». Позже, в Таллине, куда он переезжает в 1936 году, Никифоров-Волгин становится домашним учителем в белоэмигрантской семье. После аннексии Эстонии Советским Союзом писатель – к тому времени уже автор двух сборников прозы («Земля-именинница» и «Дорожный посох»), имевших большой успех у читателей, – работает сторожем на судоремонтном заводе.

       Никифорову-Волгину суждено было прожить всего девять дней счастливой семейной жизни: 15 мая 1941 года состоялась свадьба Василия и Марии Благочиновой, а 24 мая Никифорова-Волгина арестовали, отправили по этапу в Киров и приговорили к расстрелу.

       Такова краткая биография Василия Акимовича.

       Писатель совсем недолгое время прожил в деревне, но в память об этом близком ему мире он взял псевдоним Волгин, добавив его к родовой фамилии – Никифоров. В рассказе «Причащение» мать говорит маленькому Васе: «В деревне… свычаи (обычаи – Т. Р.) от самого Христа идут». Эти обычаи русской деревни, уже утраченные в 1920-х годах, Никифоров-Волгин как летописец и поэт воспроизводит на страницах своих рассказов («Весенний хлеб» и др.) и вводит в историческую память народа.

       Особая тема творчества Никифорова-Волгина – это поведение человека в экстремальных, тяжелых условиях и последствия этих действий для его собственной души и для окружающих людей. В рассказе «Святая святых» мать говорит сыну: «В словах человека разбираться надо – что от души идет, что от крови». Никифоров-Волгин видит двойственность человеческого характера, возникающую из-за «сдвинувшейся жизни», в которую он, писатель, бесстрашно и ответственно входит как христианин, не отмахиваясь от нового «звериного» лика России, но вглядываясь в него, пытаясь понять через молитву… и усмирить. Тема «зверя из бездны» – сквозная в творчестве Никифорова-Волгина, она проходит через описания жизни провинциальных городов, деревень, русских странников. «Большой крест греха лежит на русском человеке», – говорит он, но, с другой стороны, показывает нам, как человек, дошедший до зверства, вдруг испытывает раскаяние. В рассказе «Вериги» монах Псково-Печерского монастыря «долго смотрел ему (бывшему хулителю монастыря, теперь пришедшему на покаяние – Т. Р.) вслед и думал о таинственных путях русской души, о величайших жутких падениях ее и восстании России грешной и веригоносной».

       Пронзителен и исторически точен образ отца Афанасия из повести «Дорожный посох», обобщающий путь «русского богатыря»: «Да разве могу я ослабнуть духом, когда вижу я… сотни пастырей идут с котомками и посохами по звериным тропам обширного российского прихода».

       «Звериные тропы обширного российского прихода» – это и образ зверя в человеческой душе, проснувшегося от проливаемой крови, и образ лесных троп, русских полей, дорог, по которым скитаются люди. «В странника превратился и вот уже второй год хожу по русским дорогам в чаянии Христова утешения», – говорит бывший убийца в рассказе «Земной поклон».

       Творчество Никифорова-Волгина близко по духу к произведениям И. С. Шмелева, Б. К. Зайцева. Однако чувствуется и отличие стилей этих авторов: воспоминания о церковной жизни, которыми пронизаны страницы «Лета Господня», черпаются Шмелевым из опыта прихожанина. У Никифорова-Волгина – из опыта псаломщика, знавшего церковный уклад изнутри. Поэтому поэтика Никифорова-Волгина – это органичное единство Слова Божьего и слова художественного.

       Никифоров-Волгин поднимает вечные для русского мира темы дороги и странничества. Его удивительные пейзажи передают читателю живую святость земли («Земля-именинница»), красоту ее соединения с дорогой, голубым небом и вечностью («Мати-пустыня»). Эту особую, святую силу русских дорог, граничащих с небом и Богом, отмечает отец Афанасий («Дорожный посох»): «Сильна власть русских дорог! Если долго смотреть на них, то словно от земли уходишь и ничто мирское тебя не радует, душа возношения какого-то ищет…»

       По такой же жизненной дороге, не задержавшись долго на любимой земле-имениннице, и ушел в вечность Василий Акимович Никифоров-Волгин 14 декабря 1941 года.

       Татьяна Радомская

    Рассказы

    Серебряная метель

       До Рождества без малого месяц, но оно уже обдает тебя снежной пылью, приникает по утрам к морозным стеклам, звенит полозьями по голубым дорогам, поет в церкви за всенощной «Христос рождается, славите» и снится по ночам в виде веселой серебряной метели.

       В эти дни ничего не хочется земного, а в особенности школы. Дома заметили мою предпраздничность и строго заявили:

       – Если принесешь из школы плохие отметки, то елки и новых сапог тебе не видать!

       «Ничего, – подумал я, – посмотрим… Ежели поставят мне, как обещались, три за поведение, то я ее на пятерку исправлю… За арихметику, как пить дать, влепят мне два, но это тоже не беда. У Михал Васильича двойка всегда выходит на манер лебединой шейки, без кружочка, – ее тоже на пятерку исправлю…»

       Когда все это я сообразил, то сказал родителям:

       – Балы у меня будут как первый сорт!

       С Гришкой возвращались из школы. Я спросил его:

       – Ты слышишь, как пахнет Рождеством?

       – Пока нет, но скоро услышу!

       – Когда же?

       – А вот тогда, когда мамка гуся купит и жарить зачнет, тогда и услышу!

       Гришкин ответ мне не понравился. Я надулся и стал молчаливым.

       – Ты чего губы надул? – спросил Гришка.

       Я скосил на него сердитые глаза и в сердцах ответил:

       – Рази Рождество жареным гусем пахнет, обалдуй?

       – А чем же?

       На это я ничего не смог ответить, покраснел и еще пуще рассердился.

       Рождество подходило все ближе да ближе. В лавках и булочных уже показались елочные игрушки, пряничные коньки, и рыбки с белыми каемками, золотые и серебряные конфеты, от которых зубы болят, но все же будешь их есть, потому что они рождественские.

       За неделю до Рождества Христова нас отпустили на каникулы.

       Перед самым отпуском из школы я молил Бога, чтобы Он не допустил двойки за арихметику и тройки за поведение, дабы не прогневать своих родителей и не лишиться праздника и обещанных новых сапог с красными ушками. Бог услышал мою молитву, и в свидетельстве «об успехах и поведении» за арихметику поставил тройку, а за поведение пять с минусом.

       Рождество стояло у окна и рисовало на стеклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелют половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его…

       Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, как ни в какой другой день. Наше крыльцо занесло снегом, и, разгребая его, я подумал: необыкновенный снег… как бы святой! Ветер, шумящий в березах, – тоже необыкновенный! Бубенцы извозчиков не те, и люди в снежных хлопьях не те… По сугробной дороге мальчишка в валенках вез на санках елку и как чудной чему-то улыбался.

       Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово – «Рождество». Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками.

       Не зная, куда девать себя от белизны и необычности сегодняшнего дня, я забежал в собор и послушал, как посредине церкви читали пророчества о рождении Христа в Вифлееме; прошелся по базару, где торговали елками, подставил ногу проходящему мальчишке, и оба упали в сугроб; ударил кулаком по залубеневшему тулупу мужика, за что тот обозвал меня «шулды-булды»; перебрался через забор в городской сад (хотя ворота и были открыты). В саду никого, – одна заметель да свист в деревьях. Неведомо отчего бросился с разлету в глубокий сугроб и губами прильнул к снегу. Умаявшись от беготни по метели, сизый и оледеневший, пришел домой и увидел под иконами маленькую елку… Сел с нею рядом и стал петь сперва бормотой, а потом все громче да громче: «Дева днесь Пресущественного рождает», и вместо «волсви со звездою путешествуют» пропел: «волки со звездою путешествуют».

       Отец, послушав мое пение, сказал:

       – Но не дурак ли ты? Где это видано, чтобы волки со звездою путешествовали?

       Мать палила для студня телячьи ноги. Мне очень хотелось есть, но до звезды нельзя. Отец, окончив работу, стал читать вслух Евангелие. Я прислушивался к его протяжному чтению и думал о Христе, лежащем в яслях:

       – Наверное, шел тогда снег, и маленькому Иисусу было дюже холодно!

       И мне до того стало жалко Его, что я заплакал.

       – Ты что заканючил? – спросили меня с беспокойством.

       – Ничего. Пальцы я отморозил.

       – И поделом тебе, неслуху! Поменьше бы олетывал в такую зябь!

       И вот наступил, наконец, рождественский вечер. Перекрестясь на иконы, во всем новом, мы пошли ко всенощной в церковь Спаса-Преображения. Метель утихла, и много звезд выбежало на небо. Среди них я долго искал рождественскую звезду и, к великой своей обрадованности, нашел ее. Она сияла ярче всех и отливала голубыми огнями.

       Вот мы и в церкви. Под ногами ельник, и кругом, куда ни взглянешь – отовсюду идет сияние. Даже толстопузый староста, которого все называют «жилой»[1], и тот сияет, как святой угодник. На клиросе торговец Силантий читал «великое повечерие». Голос у Силантия сиплый и пришепетывающий, – в другое время все на него роптали за гугнивое чтение, но сегодня, по случаю великого праздника, слушали его со вниманием и даже крестились. В густой толпе я увидел Гришку. Протискался к нему и шепнул на ухо:

       – Я видел на небе рождественскую звезду… Большая и голубая!

       Гришка покосился на меня и пробурчал:

       – Звезда эта обыкновенная! Вега называется. Ее завсегда видать можно!

       Я рассердился на Гришку и толкнул его в бок. Какой-то дяденька дал мне за озорство щелчка по затылку, а Гришка прошипел:

       – После службы и от меня получишь!

       Читал Силантий долго-долго… Вдруг он сделал маленькую передышку и строго оглянулся по сторонам. Все почувствовали, что сейчас произойдет нечто особенное и важное. Тишина в церкви стала еще тише. Силантий повысил голос и раздельно, громко, с неожиданной для него проясненностью, воскликнул:

     

    С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся,

    яко с нами Бог![2]

     

       Рассыпанные слова его светло и громогласно подхватил хор:

     

    С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся,

    яко с нами Бог!

     

       Батюшка в белой ризе открыл Царские врата, и в алтаре было белым-бело от серебряной парчи на престоле и жертвеннике.

     

    Услышите до последних земли,

    яко с нами Бог, —

     

       гремел хор всеми лучшими в городе голосами.

     

    Могущии покоряйтеся, яко с нами Бог…

    Живущий во стране и сени смертней

    свет возсияет на Вы, яко с нами Бог.

    Яко отроча родися нам, Сын,

    и дадеся нам – яко с нами Бог…

    И мира Его нет предела, – яко с нами Бог![3]

     

       Когда пропели эту высокую песню, то закрыли Царские врата, и Силантий опять стал читать. Читал он теперь бодро и ясно, словно песня, только что отзвучавшая, посеребрила его тусклый голос.

       После возгласа, сделанного священником, тонко-тонко зазвенел на клиросе камертон, и хор улыбающимися голосами запел «Рождество Твое, Христе Боже наш».

       После рождественской службы дома зазорили (по выражению матери) елку от лампадного огня. Елка наша была украшена конфетами, яблоками и розовыми баранками. В гости ко мне пришел однолеток мой, еврейчик Урка. Он вежливо поздравил нас с праздником, долго смотрел ветхозаветными глазами своими на зазоренную елку и сказал слова, которые всем нам понравились:

       – Христос был хороший человек!

       Сели мы с Уркой под елку, на полосатый половик, и по молитвеннику, водя пальцем по строкам, стали с ним петь «Рождество Твое, Христе Боже наш».

       В этот усветленный вечер мне опять снилась серебряная метель, и как будто бы сквозь вздымы ее шли волки на задних лапах и у каждого из них было по звезде, все они пели «Рождество Твое, Христе Боже наш».

    Крещение

       В Крещенский сочельник я подрался с Гришкой. Со слов дедушки я стал рассказывать ему, что сегодня в полночь сойдет с неба ангел и освятит на реке воду, и она запоет: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи». Гришка не поверил и обозвал меня «баснописцем». Этого прозвища я не вытерпел и толкнул Гришку в сугроб, а он дал мне по затылку и обсыпал снегом. В слезах пришел домой. Меня спросили:

       – О чем кувыкаешь?[4]

       – Гри-и-шка не верит, что вода петь бу-у-дет сегодня ночью!

       Из моих слов ничего не поняли.

       – Нагрешник ты, нагрешник, – сказали с упреком, – даже в Христов сочельник не обойтись тебе без драки!

       – Да я же ведь за дело Божье вступился, – оправдывался я.

       Сегодня великое освящение воды. Мы собирались в церковь. Мать сняла с божницы сосудец с остатками прошлогодней святой воды и вылила ее в печь, в пепел, ибо грех выливать ее на места попираемые. Отец спросил меня:

       – Знаешь, как прозывается по-древнему богоявленская вода? Святая агиасма!

       Я повторил это, как бы огнем вспыхнувшее слово, и мне почему-то представился недавний ночной пожар за рекой и зарево над снежным городом. Почему слово «агиасма» слилось с этим пожаром, объяснить себе не мог. Не оттого ли, что страшное оно?

       На голубую от крещенского мороза землю падал большими хлопьями снег. Мать сказала:

       – Вот ежели и завтра Господь пошлет снег, то будет урожайный год.

       В церковь пришли все заметеленными и румяными от мороза. От замороженных окон стоял особенный снежный свет – точно такой же, как между льдинами, которые недавно привезли с реки на наш двор.

       Посредине церкви стоял большой ушат воды и рядом парчовый столик, на котором поставлена водосвятная серебряная чаша с тремя белыми свечами по краям. На клиросе читали «пророчества». Слова их журчали, как многоводные родники в лесу, а в тех местах, где пророки обращаются к людям, звучала набатная медь:

     

    Измойтесь и очиститесь,

    оставьте лукавство пред Господом:

    жаждущие, идите к воде живой…[5]

     

       Читали тринадцать паремий. И во всех их струилось и гремело слово «вода». Мне представлялись ветхозаветные пророки в широких одеждах, осененные молниями, одиноко стоящие среди камней и высоких гор, а над ними янтарное библейское небо, и ветер, развевающий их седые волосы…

       При пении «Глас Господень на водах»[6] вышли из алтаря к народу священник и диакон. На водосвятной чаше зажгли три свечи.

       – Вот и в церкви поют, что на водах голос Божий раздается, а Гришка не верит… Плохо ему будет на том свете!

       Я искал глазами Гришку, чтобы сказать ему про это, но его не было видно.

       Священник читал молитву:

     

    Велий еси Господи, и чудна дела Твоя…

    Тебе поет солнце. Тебе славит луна,

    Тебе присутствуют звезды…

    Тебе слушает свет…

     

       После молитвы священник трижды погрузил золотой крест в воду, и в это время запели снегом и ветром дышащий богоявленский тропарь «Во Иордани крещающуся Тебе Господи, тройческое явися поклонение», и всех окропляли освященной водою.

       От ледяных капель, упавших на мое лицо, мне казалось, что теперь наступит большое ненарадованное счастье, и все будет по-хорошему, как в день Ангела, когда отец «осеребрит» тебя гривенником, а мать пятачком и пряником в придачу. Литургия закончилась посреди храма перед возженным светильником, и священник сказал народу:

       – Свет этот знаменует Спасителя, явившегося в мир просветить всю поднебесную!

       Подходили к ушату за святой водой. Вода звенела, и вспоминалась весна.

       Так же как и на Рождество, в доме держали «дозвездный пост». Дождавшись наступления вечера, сели мы за трапезу – навечерницу. Печеную картошку ели с солью, кислую капусту, в которой попадались морозинки (стояла в холодном подполе), пахнущие укропом огурцы и сладкую, медом заправленную кашу. Во время ужина начался зазвон к Иорданскому всенощному бдению. Началось оно по рождественскому – великим повечерием. Пели песню: «Всяческая днесь да возрадуется Христу явльшуся во Иордан» и читали Евангелие о сошествии на землю Духа Божьего.

       После всенощной делали углем начертание креста на дверях, притолоках, оконных рамах – в знак ограждения дома от козней дьявольских. Мать сказывала, что в этот вечер собирают в деревне снег с полей и бросают в колодец, чтобы сделать его сладимым и многоводным, а девушки «величают звезды». Выходят они из избы на двор. Самая старшая из них несет пирог, якобы в дар звездам, и скороговоркой, нараспев выговаривают:

     

    Ай, звезды, звезды, звездочки!

    Все вы звезды одной матушки,

    белорумяны и дородливы.

    Засылайте сватей по миру крещеному,

    сряжайте свадебку для мира крещеного,

    для пира гостиного,

    для красной девицы родимой.

     

       Слушал и думал: хорошо бы сейчас побежать по снегу к реке и послушать, как запоет полнощная вода…

       Мать «творит» тесто для пирога, влив в него ложечку святой воды, а отец читает Библию. За окном ветер гудит в березах и ходит крещенский мороз, похрустывая валенками. Завтра на отрывном численнике[7] покажется красная цифра шесть, и под ней будет написано звучащее крещенской морозной водою слово: «Богоявление»[8]. Завтра пойдем на Иордань![9]

    Кануны Великого поста

       Вся в метели прошла преподобная Евфимия Великая – государыня масленица будет метельной![10] Прошел апостол Тимофей полузимник; за ним три вселенских святителя; Св. Никита епископ новгородский – избавитель от пожара и всякого запаления; догорели восковые свечи Сретения Господня – были лютые сретенские морозы; прошли Симеон Богоприимец и Анна Пророчица.

       Снег продолжает заметать окна до самого навершия, морозы стоят словно медные, по ночам метель воет, но на душе любо – прошла половина зимы. Дни светлеют! Во сне уж видишь траву и березовые сережки. Сердце похоже на птицу, готовую к полету.

       В лютый мороз я объявил Гришке:

       – Весна наступает!

       А он мне ответил:

       – Дать бы тебе по затылку за такие слова! Кака тут весна, ежели птица на лету мерзнет!

       – Это последние морозы, – уверял я, дуя на окоченевшие пальцы, – уже ветер веселее дует, да и лед на реке по ночам воет… Это к весне!

       Гришка не хочет верить, но по глазам вижу, что ему тоже любо от весенних слов.

       Нищий Яков Гриб пил у нас чай. Подув на блюдечко, он сказал поникшим голосом:

       – Бежит время… бежит… Завтра наступает Неделя о мытаре и фарисее[11]. Готовьтесь к Великому посту – редька и хрен, да книга Ефрем[12].

       Все вздохнули, а я обрадовался. Великий пост – это весна, ручьи, петушиные вскрики, желтое солнце на белых церквах и ледоход на реке. За всенощной, после выноса Евангелия на середину церкви, впервые запели покаянную молитву:

     

    Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче,

    утренюет бо дух мой ко храму Святому Твоему.

     

       С Мытаревой недели в доме начиналась подготовка к Великому посту. Перед иконами затопляли лампаду, и она уже становилась неугасимой. По средам и пятницам ничего не ели мясного. Перед обедом и ужином молились «в землю». Мать становилась строже и как бы уходящей от земли. До прихода Великого поста я спешил взять от зимы все ее благодатности, катался на санях, валялся в сугробах, сбивал палкой ледяные сосульки, становился на запятки извозчичьих санок, сосал льдинки, спускался в овраги и слушал снег.

       Наступила другая седьмица. Она называлась по-церковному – Неделя о блудном сыне[13].

       За всенощной пели еще более горькую песню, чем «Покаяние», – «На реках Вавилонских»[14].

       В воскресенье пришел к нам погреться Яков Гриб. Присев к печке, он запел старинный стих «Плач Адама»:

     

    Раю, мой раю,

    Пресветлый мой раю,

    Ради мене сотворенный,

    Ради Евы затворенный.

     

       Стих этот заставил отца разговориться. Он стал вспоминать большие русские дороги, по которым ходили старцы-слепцы с поводырями. Прозывались они Божьими певунами. На посохе у них изображались голубь, шестиконечный крест, а у иных змея. Остановятся, бывало, перед окнами избы и запоют о смертном часе, о последней трубе Архангела, об Иосафе-царевиче[15], о вселении в пустыню. Мать свою бабушку вспомнила:

       – Мастерица была петь духовные стихи! До того было усладно, что, слушая ее, душа лечилась от греха и помрачения!..

       – Когда-то и я на ярмарках пел! – отозвался Яков, – пока голоса своего не пропил. Дело это выгодное и утешительное. Народ-то русский за благоглаголивость слов крестильный крест с себя сымет! Все дело забудет. Опустит, бывало, голову и слушает, а слезы-то по лицу так и катятся!.. Да, без Бога мы не можем, будь ты хоть самый что ни на есть чистокровный жулик и арестант!

       – Теперь не те времена, – вздохнула мать, – старинный стих повыветрился! Все больше фабричное да граммофонное поют!

       – Так-то оно так, – возразил Яков, – это верно, что старину редко поют, но попробуй запой вот теперь твоя бабушка про Алексия человека Божия или там про антихриста, так расплачутся разбойники и востоскуют! Потому что это… землю русскую в этом стихе услышат… Прадеды да деды перед глазами встанут… Вся история из гробов восстанет!.. Да… От крови да от земли своей не убежишь. Она свое возьмет… кровь-то!

       Вечером увидел я нежный бирюзовый лоскуток неба, и он показался мне знамением весны – она всегда, ранняя весна-то, бирюзовой бывает! Я сказал про это Гришке, и он опять выругался.

       – Дам я тебе по затылку, курносая пятница! Надоел ты мне со своей весной хуже горькой редьки!

       Наступила Неделя о Страшном суде[16]. Накануне поминали в церкви усопших сродников. Дома готовили кутью из зерен – в знак веры в воскресение из мертвых. В этот день Церковь поминала всех «от Адама доднесь усопших в благочестии и вере» и особенное моление воссылала за тех, «коих вода покрыла, от брани, пожара и землетрясения погибших, убийцами убитых, молнией попаленных, зверьми и гадами умерщвленных, от мороза замерзших…» И за тех «яже уби меч, конь совосхити, яже удави камень, или перст посыпа; яже убиша чаровныя напоения, отравы, удавления…»

       В воскресенье читали за Литургией Евангелие о Страшном суде. Дни были страшными, похожими на ночные молнии или отдаленные раскаты грома.

       Во мне боролись два чувства: страх перед грозным судом Божьим и радость от близкого наступления масленицы. Последнее чувство было так сильно и буйно, что я перекрестился и сказал:

       – Прости, Господи, великие мои согрешения!

       Масленица пришла в легкой метелице. На телеграфных столбах висели длинные багровые афиши. Почти целый час мы читали с Гришкой мудреные, но завлекательные слова:

       Кинематограф «Люмьер».

       Живые движущиеся фотографии и кроме того блистательное представление малобариста[17] геркулесного жонглера-эквилибриста «Бруно фон Солерно», престидижитатора Мюльберга и магико-спиритическ. вечер престидижитатора[18], эффектиста, фантастического мастера эскамотажа[19], прозванного королем ловкости Мартина Лемберга.

       От людей пахло блинами. Богатые пекли блины с понедельника, а бедные с четверга. Мать пекла блины с молитвою. Первый испеченный блин она положила на слуховое окно в память умерших родителей. Мать много рассказывала о деревенской масленице, и я очень жалел, почему родителям вздумалось перебраться в город. Там все было по-другому. В деревне масленичный понедельник назывался – встреча; вторник – заигрыши; среда – лакомка; четверг – перелом; пятница – тещины вечерки; суббота – золовкины посиделки; воскресенье – проводы и прощеный день. Масленицу называли также Боярыней, Царицей, Осударыней, Матушкой, Гуленой, Красавой. Пели песни, вытканные из звезд, солнечных лучей, месяца – золотые рожки, из снега, из ржаных колосков.

       В эти дни все веселились, и только одна Церковь скорбела в своих вечерних молитвах. Священник читал уже великопостную молитву Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего». Наступило Прощеное воскресенье. Днем ходили на кладбище прощаться с усопшими сродниками. В церкви, после вечерни, священник поклонился всему народу в ноги и попросил прощения. Перед отходом ко сну, земно кланялись друг другу, обнимались и говорили: «Простите, Христа ради», и на это отвечали: «Бог простит». В этот день в деревне зернили пряжу, то есть выставляли моток пряхи на утреннюю зарю, чтобы вся пряжа была чиста.

       Снился мне грядущий Великий пост, почему-то в образе преподобного Сергия Радонежского, идущего по снегу и опирающегося на черный игуменский посох.

    Великий пост

       Редкий великопостный звон разбивает скованное морозом солнечное утро, и оно будто бы рассыпается от колокольных ударов на мелкие снежные крупинки. Под ногами скрипит снег, как новые сапоги, которые я обуваю по праздникам.

       Чистый понедельник. Мать послала меня в церковь «к часам» и сказала с тихой строгостью: «Пост да молитва небо отворяют!»

       Иду через базар. Он пахнет Великим постом: редька, капуста, огурцы, сушеные грибы, баранки, снитки[20], постный сахар… Из деревень привезли много веников (в Чистый понедельник была баня). Торговцы не ругаются, не зубоскалят, не бегают в казенку за сотками и говорят с покупателями тихо и деликатно:

       – Грибки монастырские!

       – Венечки для очищения!

       – Огурчики печорские!

       – Сниточки причудские![21]

       От мороза голубой дым стоит над базаром. Увидел в руке проходившего мальчишки прутик вербы, и сердце охватила знобкая радость: скоро весна, скоро Пасха и от мороза только ручейки останутся!

       В церкви прохладно и голубовато, как в снежном утреннем лесу. Из алтаря вышел священник в черной епитрахили и произнес никогда не слыханные слова:

     

    Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа

    в третий час апостолом Твоим ниспославый,

    Того, Благий, не отыми от нас,

    но обнови нас, молящих Ти ся…

     

       Все опустились на колени, и лица молящихся, как у предстоящих перед Господом на картине «Страшный суд». И даже у купца Бабкина, который побоями вогнал жену в гроб и никому не отпускает товар в долг, губы дрожат от молитвы и на выпуклых глазах слезы. Около распятия стоит чиновник Остряков и тоже крестится, а на масленице похвалялся моему отцу, что он, как образованный, не имеет права верить в Бога. Все молятся, и только церковный староста звенит медяками у свечного ящика.

       За окнами снежной пылью осыпались деревья, розовые от солнца.

       После долгой службы идешь домой и слушаешь внутри себя шепот:

     

    Обнови нас, молящих Ти ся…

    даруй ми зрети моя прегрешения

    и не осуждати брата моего…

     

       А кругом солнце. Оно уже сожгло утренние морозы. Улица звенит от ледяных сосулек, падающих с крыш.

       Обед в этот день был необычайный: редька, грибная похлебка, гречневая каша без масла и чай яблочный. Перед тем как сесть за стол, долго крестились перед иконами. Обедал у нас нищий старичок Яков, и он сказывал:

       – В монастырях по правилам святых отцов на Великий пост положено сухоястие[22], хлеб да вода… А святой Ерм[23] со своими учениками вкушали пищу единожды в день и только вечером…

       Я задумался над словами Якова и перестал есть.

       – Ты что не ешь? – спросила мать.

       Я нахмурился и ответил басом, исподлобья:

       – Хочу быть святым Ермом!

       Все улыбнулись, а дедушка Яков погладил меня по голове и сказал:

       – Ишь ты, какой восприемный!

       Постная похлебка так хорошо пахла, что я не сдержался и стал есть; дохлебал ее до конца и попросил еще тарелку, да погуще.

       Наступил вечер. Сумерки колыхнулись от звона к великому повечерию. Всей семьей мы пошли к чтению канона Андрея Критского[24]. В храме полумрак. На середине стоит аналой в черной ризе, и на нем большая старая книга. Много богомольцев, но их почти не слышно, и все похожи на тихие деревца в вечернем саду. От скудного освещения лики святых стали глубже и строже.

       Полумрак вздрогнул от возгласа священника, тоже какого-то далекого, окутанного глубиной. На клиросе запели тихо-тихо и до того печально, что защемило в сердце:

     

    Помощник и Покровитель бысть мне во спасение;

    Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог отца моего,

    и вознесу Его, славно бо прославися…[25]

     

       К аналою подошел священник, зажег свечу и начал читать великий канон Андрея Критского:

     

    Откуда начну плакати окаяннаго моего жития деяний?

    Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию?

    Но яко благоутробен, даждь ми прегрешений оставление.

     

       После каждого прочитанного стиха хор вторит батюшке:

     

    Помилуй мя, Боже, помилуй мя.

     

       Долгая-долгая, монастырски строгая служба. За погасшими окнами ходит темный вечер, осыпанный звездами. Подошла ко мне мать и шепнула на ухо:

       – Сядь на скамейку и отдохни малость…

       Я сел, и охватила меня от усталости сладкая дрема, но на клиросе запели:

     

    Душе моя, душе моя, возстани, что спиши?

     

       Я смахнул дрему, встал со скамейки и стал креститься.

       Батюшка читает:

     

    Согреших, беззаконновах, и отвергох заповедь Твою…

     

       Эти слова заставляют меня задуматься. Я начинаю думать о своих грехах. На масленице стянул у отца из кармана гривенник и купил себе пряников; недавно запустил комом снега в спину извозчика; приятеля своего Гришку обозвал «рыжим бесом», хотя он совсем не рыжий; тетку Федосью прозвал «грызлой»; утаил от матери сдачу, когда покупал керосин в лавке, и при встрече с батюшкой не снял шапку.

       Я становлюсь на колени и с сокрушением повторяю за хором:

     

    Помилуй мя, Боже, помилуй мя…

     

       Когда шли из церкви домой, дорогою я сказал отцу, понурив голову:

       – Папка! Прости меня, я у тебя стянул гривенник!

       Отец ответил:

       – Бог простит, сынок.

       После некоторого молчания обратился я и к матери:

       – Мама, и ты прости меня. Я сдачу за керосин на пряниках проел. И мать тоже ответила:

       – Бог простит.

       Засыпая в постели, я подумал:

       – Как хорошо быть безгрешным!

    Преждеосвященная

       После долгого чтения часов с коленопреклоненными молитвами на клиросе горько-горько запели:

     

    Во Царствии Твоем помяни нас, Господи,

    егда приидеши во Царствии Твоем…[26]

     

       Литургия с таким величавым и таинственным наименованием «преждеосвященная»[27] началась не так, как всегда…

       Алтарь и амвон в ярком сиянии мартовского солнца. По календарю завтра наступает весна, и я, как молитву, тихо шепчу раздельно и радостно: ве-с-н-а! Подошел к амвону. Опустил руки в солнечные лучи и, склонив набок голову, смотрел, как по руке бегали «зайчики». Я старался покрыть их шапкой, чтобы поймать, а они не давались. Проходивший церковный сторож ударил меня по руке и сказал: «Не балуй». Я сконфузился и стал креститься.

       После чтения первой паремии открылись Царские врата. Все встали на колени, и лица богомольцев наклонились к самому полу. В неслышную тишину вошел священник с зажженной свечой и кадилом. Он крестообразно осенил коленопреклоненных святым огнем и сказал:

     

    Премудрость, прóсти![28]

    Свет Христов просвещает всех…

     

       Ко мне подошел приятель Витька и тихо шепнул:

       – Сейчас Колька петь будет… Слушай, вот где здорово!

       Колька живет на нашем дворе. Ему только девять лет, и он уже поет в хоре. Все его хвалят, и мы, ребятишки, хоть и завидуем ему, но относимся с почтением.

       И вот вышли на амвон три мальчика, и среди них Колька. Все они в голубых ризах с золотыми крестами и так напомнили трех отроков-мучеников, идущих в печь огненную на страдание во имя Господа[29].

       В церкви стало тихо-тихо, и только в алтаре серебристо колебалось кадило в руке батюшки.

       Три мальчика чистыми, хрустально-ломкими голосами запели:

     

    Да исправится молитва моя,

    яко кадило пред Тобою…

    Вонми гласу моления моего…[30]

     

       Колькин голос, как птица, взлетает все выше и выше и вот-вот упадет, как талая льдинка с высоты, и разобьется на мелкие хрусталинки.

       Я слушаю его и думаю: «Хорошо бы и мне поступить в певчие! Наденут на меня тоже нарядную ризу и заставят петь… Я выйду на середину церкви, и батюшка будет кадить мне, и все будут смотреть на меня и думать: „Ай да Вася! Ай да молодец!“» И отцу с матерью будет приятно, что у них такой умный сын…

       Они поют, а батюшка звенит кадилом сперва у престола, а потом у жертвенника, и вся церковь от кадильного дыма словно в облаках.

       Витька – первый баловник у нас на дворе, и тот присмирел. С разинутым ртом он смотрит на голубых мальчиков, и в волосах его шевелится солнечный луч. Я обратил на это внимание и сказал ему:

       – У тебя золотой волос!

       Витька не расслышал и ответил:

       – Да, у меня не плохой голос, но только сиплый маленько, а то я бы спел!

       К нам подошла старушка и сказала:

       – Тише вы, баловники!

       Во время «Великого входа» вместо всегдашней «Херувимской»[31] пели:

     

    Ныне Силы Небесныя с нами невидимо служат,

    се бо входит Царь Славы,

    се Жертва тайная совершена дориносится[32].

     

       Тихо-тихо, при самой беззвучной тишине батюшка перенес Святые Дары с жертвенника на престол, и при этом шествии все стояли на коленях лицом вниз, даже и певчие.

       А когда Святые Дары были перенесены, то запели хорошо и трогательно:

     

    Верою и любовию приступим,

    да причастницы жизни вечныя будем.

     

       По закрытии Царских врат задернули алтарную завесу только до середины[33], и нам с Витькой это показалось особенно необычным.

       Витька мне шепнул:

       – Иди, скажи сторожу, что занавеска не задернулась!..

       Я послушался Витьку и подошел к сторожу, снимавшему огарки с подсвечника.

       – Дядя Максим, гляди, занавеска-то не так…

       Сторож посмотрел на меня из-под косматых бровей и сердито буркнул:

       – Тебя забыли спросить! Так полагается…

       По окончании литургии Витька уговорил меня пойти в рощу:

       – Подснежников там страсть! – взвизгнул он.

       Роща была за городом, около реки. Мы пошли по душистому предвесеннему ветру, по сверкающим лужам и золотой от солнца грязи, и громко, вразлад пели только что отзвучавшую в церкви молитву: «Да исправится молитва моя…» и чуть не переругались из-за того, чей голос лучше.

       А когда в роще, которая гудела по-особенному, по-весеннему, напали на тихие голубинки подснежников, то почему-то обнялись друг с другом и стали смеяться и кричать на всю рощу… А что кричали, для чего кричали – мы не знали.

       Затем шли домой с букетиком подснежников и мечтали о том, как хорошо поступить в церковный хор, надеть на себя голубую ризу и петь: «Да исправится молитва моя».

    Торжество Православия[34]

       Отец загадал мне мудреную загадку: «Стоит мост на семь верст. У конца моста стоит яблоня, она пустила цвет на весь Божий Свет».

       Слова мне понравились, а разгадать не мог. Оказалось, что это семинедельный Великий пост и Пасха.

       Первая неделя поста шла к исходу. В субботу Церковь вспоминала чудо великомученика Феодора Тирона[35]. В этот день в церкви давали медовый рис с изюмом. Он так мне понравился, что я вместо одной ложечки съел пять, и дьякон, державший блюдо, сказал мне:

       – Не многовато ли будет?

       Я поперхнулся от смущения и закашлялся. В эти богоспасенные дни (так еще называли пост) я часто подходил к численнику и считал листики: много ли дней осталось до Пасхи?

       Перелистал их лишь до Великой субботы, а дальше уж не заглядывал – не грешно ли смотреть на Пасху раньше срока?

       Отец, сидя за верстаком, пел великопостные слова:

     

    Возсия, благодать Твоя Господи,

    возсия просвещение душ наших;

    отложим дела тьмы, и облечемся

    во оружие света:

    яко да преплывше поста великую пучину.

     

       Все чаще и чаще заставляли меня читать по вечерам «Сокровище духовное от мира собираемое» св. Тихона Задонского[36]. Я выучил наизусть вступительные слова к этой книге и любовался ими как бисерным кошелечком, вышитым в женском монастыре, и подаренным мне матерью в день Ангела: «Как купец от различных стран собирает различные товары, и в дом свой привозит, и сокрывает их: так христианину можно от мира сего собирать душеполезные мысли, и слагать их в клети сердца своего, и теми душу свою созидать».

       Многое что не понимал в этой книге. Нравились мне лишь заглавия некоторых поучений. Я заметил, что и матери эти заглавия были любы. Прочтешь, например: «Мир», «Солнце», «Сеятва и жатва», «Свеща горящая», «Вода мимотекущая», а мать уж и вздыхает:

       – Хорошо-то как, Господи!

       Отец возразит ей:

       – Подожди вздыхать… Это же «зачин».

       А она ответит:

       – Мне и от этих слов тепло!

       Читаешь творение долго. Закроешь книгу и по старинному обычаю поцелуешь ее. Много прочитано разных наставлений святителя, а мать твердит только одни, ей полюбившиеся, заглавные слова:

       – Свеща горящая… Вода мимотекущая…

       Наш город ожидал два больших события: приезда архиерея[37] со знаменитым протодьяконом[38] и чин провозглашения анафемы отступникам веры.

       Про анафему мне рассказывали, что в старое время она провозглашалась Гришке Отрепьеву, Стеньке Разину, Пугачеву, Мазепе, и в этот день старухи-невразумихи поздравляли друг дружку по выходе из церкви: «с проклятьицем, матушка». При слове «анафема» мне почему-то представлялись большие гулкие камни, падающие с высоких гор в дымную бездну.

       День этот был мглистым, надутым снегом и ветром, готовый рассыпаться тяжкой свинцовой вьюгой. Хотя и объяснял мне Яков, что анафему не надо понимать как проклятие, я все же стоял в церкви со страхом.

       Из алтаря вышло духовенство для встречи епископа. Я насчитал двенадцать священников и четырех дьяконов.

       Шествие замыкал высокий, дородный протодьякон с широким медным лбом, с рыжими кудрями по самые плечи. Он плыл по собору как большая туча по небу, вьюжно шумя синим своим стихарем[39], опоясанным серебряным двойным орарем[40]. Крепкая медная рука с литыми длинными пальцами держала кадило.

       Про этого протодьякона ходила молва, что был он когда-то бурлаком на Волге, и однажды, тяня бечеву, запел песню на все волжское поволье. Услыхал эту песню проезжавший мимо московский митрополит. Диву он дался, услыхав голос такой редкостной силы. Владыка повелел позвать к себе певца. С этого и началось. Бурлак стал протодьяконом.

       На колокольне затрезвонили «во вся тяжкая»[41] колокола. К собору подкатила карета, из которой вышел сановитый монах в собольей шубе, опираясь на черный высокий посох. Лицо монаха властное, смурое[42], как у древних ассирийских царей, которых я видел в книжке.

       В это время загрохотал как бы великий гром. Все перекрестились и восколебались, со страхом взглянув на медного протодьякона. Он начал возглашать:

     

    Достойно есть, яко воистину…

     

       К его возгласу присоединился хор, запев волнообразное архиерейское «входное», поверх которого шли тяжелые волны протодьяконского голоса:

     

    И славнейшую без сравнения Серафим…[43]

     

       Два иподьякона[44] облачали епископа в лиловую мантию. Она звенела тонкими ручьистыми бубенчиками.

       Это была первая торжественная служба, которую я видел, и мне было радостно, что наше Православие такое могучее и просторное. Недаром сегодняшний день назывался по-церковному «Торжеством Православия».

       Епископа облачали в редкостные ризы посредине церкви, на бархатном красном возвышении, и в это время пели запомнившиеся мне слова:

     

    Да возрадуется душа твоя о Господе!..

     

       Все это было мне в диковинку, и Гришка несколько раз говорил мне:

       – Закрой рот! Стоишь как ворона!

       – А у тебя сопля текет! – разъярился я на Гришку, толкнув его локтем.

       – Чего это вы тут озоруете? – зашипел на нас красноносый купец Саморядов. – Анафемы захотели?

       Но купец Саморядов сам не выдержал тишины, когда протодьякон грянул во всю свою волговую силу:

     

    Тако да просветится свет Твой пред человеки!..[45]

     

       Купец скрючился, ахнул и восторженно вскрикнул:

       – Вот дак… голосище!.. Чтоб… его…

       Он хотел прибавить что-то неладное, но испугался; закрыл ладонью рот и стал часто креститься. На купца взглянули и улыбнулись.

       Меня затеснили и загородили свет. Я пытался протискаться вперед, но меня не пускали и даже бранили:

       – И что это за шкет такой беспокойный!

       – Пустите сорванца вперед, а то все мозоли нам отдавит!

       Меня выпихнули к самому амвону, где стояли почетные богомольцы. На меня покосились, но я никакого внимания на них не обратил и встал рядом с генералом.

       Я смотрел на «золотое шествие» духовенства из алтаря на середину церкви при пении «Блажени нищие духом»[46], на выход епископа со свечами, провозгласившего над народом моление «Призри с небеси, Боже»[47] и осенившего всех нас огнем, – а в это время три отрока в стихарях пели: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас», – на всенародное умовение рук епископа перед Великим выходом, при пении: «Иже херувимы тайно образующе», и все это при синайских громах протодьяконовского возношения.

       Мне не стоялось спокойно, я вертелся по сторонам и весь как бы горел от восхищения.

       Генерал положил мне руку на голову и вежливо сказал:

       – Успокойся, милый, успокойся!

       Начался чин анафематствования. На середину церкви вынесли большие темные иконы Спасителя и Божьей Матери. Епископ прочитал Евангелие о заблудшей овце[48], и провозглашали ектению[49] о возвращении всех отпавших в объятия Отца Небесного.

       В окна собора била вьюга. Все люди стояли, потемневшими, с опущенными головами, похожими на землю в ожидании бури.

       После молитвы о просвещении святом всех помраченных и отчаявшихся на особую деревянную восходницу поднялся протодьякон и положил тяжелые металлические руки на высокий черный аналой. Он молча и грозно оглядел всех предстоящих, высоко поднял златовласую голову, перекрестился широким взмахом и всею силою своего широкого голоса запел прокимен[50]:

     

    Кто Бог великий яко Бог наш,

    Ты ecu Бог наш творяй чудеса![51]

     

       Как бы объятый огнем и бурею, протодьякон бросал с высоты восходницы огненосное, страшное слово: анна-фе-мма!

       И опять мне представилась гора, с которой падали тяжелые черные камни в дымную бездну.

       Все отлучаемые от Церкви были этими падающими камнями. Вслед им, с высоты горы, Церковь пела трижды великоскорбное и как бы рыдающее:

       – Анафема, анафема, анафема!

       Церковь жалела отлучаемых.

       В этот мглистый вьюжный день вся земля, казалось, звучала протодьяконской медью:

       – Отрицающим бытие Божие – анафема!

       – Дерзающим глаголати яко Сын Божий не единосущен Отцу и не бысть Бог – анафема!

       – Не приемлющим благодати искупления – анафема!

       – Отрицающим Суд Божий и воздаяние грешников – анафема!

       В этот день мать плакала:

       – Жалко их… Господи!

    Исповедь

       Ну, Господь тебя простит, сынок… Иди с молитвой. Да смотри, поуставнее держи себя в церкви. На колокольню не лазай, а то пальто измызгаешь. Помни, что за шитье-то три целковых плочено, – напутствовала меня мать к исповеди.

       – Деньги-то в носовой платок увяжи, – добавил отец, – свечку купи за три копейки и батюшке за исповедь дашь пятачок. Да смотри, ежова голова, не проиграй в «орла и решку» и батюшке отвечай по совести!

       – Ладно! – нетерпеливо буркнул я, размашисто крестясь на иконы.

       Перед уходом из дома поклонился родителям в ноги и сказал:

       – Простите меня, Христа ради!

       На улице звон, золотая от заходящего солнца размытая дорога, бегут снеговые звонкие ручейки, на деревьях сидят скворцы, по-весеннему гремят телеги, и далеко-далеко раздаются их дробные скачущие шумы.

       Дворник Давыд раскалывает ломом рыхлый лед, и он так хорошо звенит, ударяясь о камень.

       – Куда это ты таким пижоном вырядился? – спрашивает меня Давыд, и голос его особенный, не сумеречный, как всегда, а чистый и свежий, словно его прояснил весенний ветер.

       – Исповедаться! – важно ответил я.

       – В добрый час, в добрый, но только не забудь сказать батюшке, что ты прозываешь меня «подметалой-мучеником», – осклабился дворник.

       На это я буркнул: ладно!

       Мои приятели – Котька Лютов и Урка Дубин пускают в луже кораблики из яичной скорлупы и делают из кирпичей запруду.

       Урка недавно ударил мою сестренку, и мне очень хочется подойти к нему и дать подзатыльника, но вспоминаю, что сегодня исповедь и драться грешно. Молча, с надутым видом прохожу мимо.

       – Ишь, Васька зафорсил-то! – насмешливо отзывается Котька. – В пальто новом… в сапогах, как кот… Обувь лаковая, а рожа аховая![52]

       – А твой отец моему тятьке до сих пор полтинник должен! – сквозь зубы возражаю я и осторожно, чтобы не забрызгать грязью лакированных сапог, медленно ступаю по панели. Котька не остается в долгу и кричит мне вдогонку звонким рассыпным голосом:

       – Сапожные шпильки![53]

       Ах, с каким бы наслаждением я наклал бы ему по шее за сапожные шпильки! Форсит, адиёт, шкилетина[54], что у него отец в колбасной служит, а мой тятька сапожник… Сапожник, да не простой! Купцам да отцам дьяконам сапоги шьет, не как-нибудь!

       Гудят печальные великопостные колокола.

       – Вот ужо… после исповеди, я Котьке покажу! – думаю я, подходя к церкви.

       Церковная ограда. Шершавые вязы и мшистые березы. Длинная зеленая скамейка, залитая дымчатым вечерним солнцем. На скамейке сидят исповедники и ждут начала Великого повечерия.

       С колокольни раздаются голоса ребят, вспугивающие церковных голубей. Кто-то увидел меня с высоты и кличет:

       – Ва-а-сь-ка! Сыпь сюда!

       Я как будто бы не слышу, а самому очень хочется подняться по старой скрипучей лестнице на колокольню, позвонить в колокол, с замиранием сердца поглядеть на разбросанный город и следить, как тонкие бирюзовые сумерки окутывают вечернюю землю, и слушать, как замирают и гаснут вечерние шумы.

       – Одежду и сапоги измызгаешь, – вздыхаю я, – нехорошо, когда ты во всем новом!

       – И вот, светы мои, в пустыне-то этой подвизались три святолепных старца, – рассказывает исповедникам дядя Осип, кладбищенский сторож. – Молились, постились и трудились… да… трудились… А кругом одна пустыня…

       Я вникаю в слова дяди Осипа, и мне представляется пустыня, почему-то в виде неба без облаков.

       – Васька! И ты исповедаться? – раздается сиплый голос Витьки.

       На него я смотрю сердито. Вчера я проиграл ему три копейки, данные матерью, чтобы купить мыла для стирки, за что и влетело мне по загривку.

       – Пойдем сыгранем в «орла и решку», а? – упрашивает меня Витька, показывая пятак.

       – С тобой играть не буду! Ты всегда жулишь!

       – И вот пошли три старца в един град к мужу праведному, – продолжает дядя Осип.

       Я смотрю на его седую длинную бороду и думаю: «Если бы дядя Осип не пьянствовал, то он обязательно был бы святым!..»

       Великое повечерие. Исповедь. Густой душистый сумрак. В душу гладят строгие глаза батюшки в темных очках.

       – Ну, сахар-то, поди, таскал без спросу? – ласково спрашивает меня.

       Боясь поднять глаза на священника, я дрожащим голосом отвечаю:

       – Не… у нас полка высокая!..

       И когда спросил он меня: «Какие же у тебя грехи?» – я после долгого молчания вдруг вспомнил тяжкий грех. При одной мысли о нем бросило меня в жар и холод.

       «Вот, вот, – встревожился я, – сейчас этот грех узнает батюшка, прогонит с исповеди и не даст завтра святого причастия…»

       И чудится, кто-то темноризый шепчет мне на ухо: кайся!

       Я переминаюсь с ноги на ногу. У меня кривится рот, и хочется заплакать горькими покаянными слезами.

       – Батюшка… – произношу сквозь всхлипы, – я… я… в Великом посту… колбасу трескал! Меня Витька угостил. Я не хотел… но съел!..

       Священник улыбнулся, осенил меня темной ризой, обвеянной фимиамными дымками, и произнес важные, светлые слова.

       Уходя от аналоя, я вдруг вспомнил слова дворника Давыда, и мне опять стало горько. Выждав, пока батюшка происповедал кого-то, я подошел к нему вторично.

       – Ты что?

       – Батюшка! У меня еще один грех. Забыл сказать его… Нашего дворника Давыда я называл «подметалой-мучеником»…

       Когда и этот грех был прощен, я шел по церкви, с сердцем ясным и легким, и чему-то улыбался.

       Дома лежу в постели, покрытый бараньей шубой, и сквозь прозрачный тонкий сон слышу, как отец тачает сапог и тихо, с переливами, по-старинному, напевает: «Волною морскою, скрывшаго древле». А за окном шумит радостный весенний дождь…

       Снился мне рай Господень. Херувимы поют. Цветочки смеются. И как будто бы сидим мы с Котькой на травке, играем наливными райскими яблочками и друг у друга просим прощения.

       – Ты прости меня, Вася, что я тебя сапожными шпильками обозвал!

       – И ты, Котя, прости меня. Я тебя шкилетом ругал!

       А кругом рай Господень и радость несказанная!

    Причащение

       В Великий Четверг варили пасхальные яйца. По старинному деревенскому обычаю, варили их в луковичных перьях, отчего получались они похожими на густой цвет осеннего кленового листа. Пахли они по-особенному – не то кипарисом, не то свежим тесом, прогретым солнцем. Лавочных красок в нарядных коробках мать не признавала.

       – Это не по-деревенски, – говорила она, – не по нашему свычаю!

       – А как же у Григорьевых, – спросишь ее, – или у Лютовых? Красятся они у них в самый разный цвет, и такие приглядные, что не наглядишься!

       – Григорьевы и Лютовы – люди городские, а мы из деревни! А в деревне, сам знаешь, свычаи от самого Христа идут…

       Я нахмурился и обиженно возразил:

       – Нашла чем форсить! Мне и так никакого прохода не дают: «деревенщиной» прозывают.

       – А ты не огорчайся. Махни на них ручкой и вразуми: деревня-то, скажи, Божьими садами пахнет, а город керосином и всякой нечистью. Это одно. А другое – не произноси ты, сынок, слова этакого нехорошего: форсить! Деревенского языка не бойся, он тоже от Господа идет!

       Мать вынула из чугунка яйца, уложила их в корзиночку, похожую на ласточкино гнездышко, перекрестила их и сказала:

       – Поставь под иконы. В Светлую заутреню святить понесешь…

       На Страстной неделе тише ходили, тише разговаривали и почти ничего не ели. Вместо чая пили сбитень (горячую воду с патокой) и закусывали его черным хлебом. Вечером ходили в монастырскую церковь, где службы были уставнее и строже. Из этой церкви мать принесла на днях слова, слышанные от монашки:

       – Для молитвы пост есть то же, что для птицы крылья!

       Великий Четверг был весь в солнце и голубых ручьях. Солнце выпивало последний снег, и с каждым часом земля становилась яснее и просторнее. С деревьев стекала быстрая капель. Я ловил ее в ладонь и пил, – говорят, что от нее голова болеть не будет…

       Под деревьями лежал источенный капелью снег, и чтобы поскорее наступила весна, я разбрасывал его лопатою по солнечным дорожкам.

       В десять часов утра ударили в большой колокол, к четверговой литургии. Звонили уже не по-великопостному (медлительно и скорбно), а полным частым ударом. Сегодня у нас «причастный» день. Вся семья причащалась Святых Христовых Тайн.

       Шли в церковь краем реки. По голубой шумливой воде плыли льдины и разбивались одна о другую. Много кружилось чаек, и они белизною своею напоминали летающие льдинки.

       Около реки стоял куст с красными прутиками, и он особенно заставил подумать, что у нас весна, и скоро-скоро все эти бурые склоны, взгорья, сады и огороды покроются травами, покажется «весень» (первые цветы), и каждый камень и камешек будет теплым от солнца.

       В церкви не было такой густой черноризной скорби, как в первые три дня Страстной недели, когда пели «Се Жених грядет в полунощи»[55] и про чертог украшенный.

       Вчера и раньше все напоминало Страшный Суд. Сегодня же звучала теплая, слегка успокоенная скорбь: не от солнца ли весеннего?

       Священник был не в черной ризе, а в голубой. Причастницы стояли в белых платьях и были похожи на весенние яблони – особенно девушки.

       На мне была белая вышитая рубашка, подпоясанная афонским пояском. На мою рубашку все смотрели, и какая-то барыня сказала другой:

       – Чудесная русская вышивка!

       Я был счастлив за свою мать, которая вышила мне такую ненаглядную рубашку.

       Тревожно забили в душе тоненькие, как птичьи клювики, серебряные молоточки, когда запели перед великим выходом:

     

    Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий,

    причастника мя приими:

    не бо врагом Твоим тайну повем,

    ни лобзания Ти дам яко Иуда,

    но яко разбойник исповедую Тя:

    помяни мя, Господи, во Царствии Твоем.

     

       – Причастника мя прийми… – высветлялись в душе серебряные слова.

       Вспомнились мне слова матери: если радость услышишь, когда причастишься, – знай, это Господь вошел в тебя и обитель в тебе сотворил.

       С волнением ожидал я Святого Таинства.

       – Войдет ли в меня Христос? Достоин ли я?

       Вострепетала душа моя, когда открылись Царские врата, вышел на амвон священник с золотою Чашей, и раздались слова:

       – Со страхом Божиим и верою приступите!

       Из окна, прямо в Чашу упали солнечные лучи, и она загорелась жарким опаляющим светом.

       Неслышный, с крестообразно сложенными руками, подошел к Чаше. Слезы зажглись на глазах моих, когда сказал священник: «Причащается раб Божий во оставление грехов и в жизнь вечную». Уст моих коснулась золотая солнечная лжица[56], а певчие пели, мне, рабу Божьему, пели:

     

    Тело Христово приимите,

    Источника Безсмертного вкусите.

     

       По отходе от Чаши долго не отнимал от груди крестообразно сложенных рук – прижимал вселившуюся в меня радость Христову…

       Мать и отец поцеловали меня и сказали:

       – С принятием Святых Тайн!

       В этот день я ходил словно по мягким пуховым тканям – самого себя не слышал. Весь мир был небесно тихим, переполненным голубым светом, и отовсюду слышалась песня: «Вечери Твоея тайныя… причастника мя приими».

       И всех на земле было жалко, даже снега, насильно разбросанного мною на сожжение солнцу:

       – Пускай доживал бы крохотные свои дни!

    Двенадцать Евангелий

       До звона к чтению двенадцати Евангелий[57] я мастерил фонарик из красной бумаги, в котором понесу свечу от страстей Христовых[58]. Этой свечой мы затеплим лампаду и будем поддерживать в ней неугасимый огонь до Вознесения.

       – Евангельский огонь, – уверяла мать, – избавляет от скорби и душевной затоми!

       Фонарик мой получился до того ладным, что я не стерпел, чтобы не сбегать к Гришке, показать его. Тот зорко осмотрел его и сказал:

       – Ничего себе, но у меня лучше!

       При этом он показал свой, окованный жестью и с цветными стеклами.

       – Такой фонарь, – убеждал Гришка, – в самую злющую ветрюгу не погаснет, а твой не выдержит!

       Я закручинился: неужели не донесу до дома святого огонька?

       Свои опасения поведал матери. Она успокоила.

       – В фонаре-то не хитро донести, а ты попробуй по-нашему, по-деревенскому, – в руках донести. Твоя бабушка, бывало, за две версты, в самую ветрень, да полем, несла четверговый огонь и доносила!

       Предвечерье Великого Четверга было осыпано золотистой зарей. Земля холодела, и лужицы затягивались хрустящей заледью. И была такая тишина, что я услышал, как галка, захотевшая напиться из лужи, разбила клювом тонкую заморозь.

       – Тихо-то как! – заметил матери.

       Она призадумалась и вздохнула:

       – В такие дни всегда… Это земля состраждет страданиям Царя Небесного!..

       Нельзя было не вздрогнуть, когда по тихой земле прокатился круглозвучный удар соборного колокола. К нему присоединился серебряный, как бы грудной звон Знаменской церкви, ему откликнулась журчащим всплеском Успенская церковь, жалостным стоном Владимирская и густой воркующей волной Воскресенская церковь.

       От скользящего звона колоколов город словно плыл по голубым сумеркам, как большой корабль, а сумерки колыхались, как завесы во время ветра, то в одну сторону, то в другую.

       Начиналось чтение двенадцати Евангелий. Посередине церкви стояло высокое Распятие. Перед ним аналой. Я встал около Креста, и голова Спасителя в терновом венце показалась особенно измученной. По складам читаю славянские письмена у подножия креста: «Той же язвен бысть за грехи наша и мучен бысть за беззакония наша»[59].

       Я вспомнил, как Он благословлял детей, как спас женщину от избиения камнями, как плакал в саду Гефсиманском всеми оставленный, – и в глазах моих засумерничало, и так хотелось уйти в монастырь… После ектений, в которой трогали слова: «О плавающих, путешествующих, недугующих и страждущих Господу помолимся», – на клиросе запели, как бы одним рыданием:

     

    Егда славнии ученицы на умовении вечери просвещахуся.

     

       У всех зажглись свечи, и лица людей стали похожими на иконы при лампадном свете, – световидные и милостивые.

       Из алтаря по широким унывным разливам четвергового тропаря вынесли тяжелое, в черном бархате Евангелие и положили на аналой перед Распятием. Все стало затаенным и слушающим. Сумерки за окнами стали синее и задумнее.

       С неутомимой скорбью был положен «начал» чтения первого Евангелия[60] «Слава страстем Твоим, Господи». Евангелие длинное-длинное, но слушаешь его без тяготы, глубоко вдыхая в себя дыхание и скорбь Христовых слов. Свеча в руке становится теплой и нежной. В ее огоньке тоже живое и настороженное.

       Во время каждения читались слова, как бы от имени Самого Христа.

     

    Людие Мои, что сотворих вам,

    или чем вам стужих,

    слепцы ваша просветих,

    прокаженныя очистих,

    мужа суща на одре возставих.

    Людие Мои, что сотворих вам

    и что Ми воздаете?

    За манну желчь, за воду оцет,

    за еже любити Мя,

    ко кресту Мя пригвоздиша.

     

       В этот вечер, до содрогания близко, видел, как взяли Его воины, как судили, бичевали, распинали, и как Он прощался с Матерью.

     

    Слава долготерпению Твоему, Господи.

     

       После восьмого Евангелия три лучших певца в нашем городе встали в нарядных синих кафтанах перед Распятием и запели «светилен».

     

    Разбойника благоразумного во едином часе

    раеви сподобил ecu, Господи;

    и мене Древом крестным просвети и спаси мя.

     

       С огоньками свечей вышли из церкви в ночь. Навстречу тоже огни – идут из других церквей. Под ногами хрустит лед, гудит особенный предпасхальный ветер, все церкви трезвонят, с реки доносится ледяной треск, и на черном небе, таком просторном и божественно мощном, много звезд.

       – Может быть, и там… кончили читать двенадцать Евангелий, и все святые несут четверговые свечи в небесные свои горенки?

    Плащаница

       Великая Пятница пришла вся запечаленная. Вчера была весна, а сегодня затучило, заветрило и потяжелело.

       – Будут стужи и метели, – зябко уверял нищий Яков, сидя у печки, – река сегодня шу-у-мная! Колышень[61] по ней так и ходит! Недобрый знак!

       По издавнему обычаю, до выноса Плащаницы[62] не полагалось ни есть, ни пить, в печи не разжигали огня, не готовили пасхальную снедь, – чтобы вид скоромного не омрачал душу соблазном.

       – Ты знаешь, как в древних сказах величали Пасху? – спросил меня Яков. – Не знаешь. «Светозар-День». Хорошие слова были у стариков. Премудрые!

       Он опустил голову и вздохнул:

       – Хорошо помереть под Светлое! Прямо в рай пойдешь. Все грехи сымутся!

       – Хорошо-то оно хорошо, – размышлял я, – но жалко! Все же хочется раньше разговеться и покушать разных разностей… посмотреть, как солнце играет… яйца покатать, в колокола потрезвонить!..

       В два часа дня стали собираться к выносу Плащаницы. В церкви стояла гробница Господа, украшенная цветами. По левую сторону от нее поставлена большая старая икона «Плач Богородицы».

       Матерь Божия будет смотреть, как погребают Ее Сына, и плакать…

       А Он будет утешать Ее словами: «Не рыдай Мене, Мати, зрящи во гробе… Возстану бо и прославлюся…»

       Рядом со мною стал Витька. Озорные глаза его и бойкие руки стали тихими. Он посуровел как-то и призадумался. Подошел к нам и Гришка. Лицо и руки его были в разноцветных красках.

       – Ты что такой мазаный? – спросил его.

       Гришка посмотрел на руки и с гордостью ответил:

       – Десяток яиц выкрасил!

       – У тебя и лицо-то в красных и синих разводах! – указал Витька.

       – Да ну!? Поплюй и вытри!

       Витька отвел Гришку в сторону, наплевал в ладонь и стал утирать Гришкино лицо и еще пуще размазал его.

       Девочка с длинными белокурыми косами, вставшая неподалеку от нас, взглянула на Гришку и засмеялась.

       – Иди, вымойся, – шепнул я ему, – нет сил смотреть на тебя. Стоишь, как зебра!

       На клиросе запели стихиру, которая объяснила мне, почему сегодня нет солнца, не поют птицы и по реке ходит колышень:

     

    Вся тварь изменяшеся страхом,

    зрящи Тя на кресте висима, Христе.

    Солнце омрачашася, и земли основания сотрясахуся,

    вся сострадаху Создавшему вся.

    Волею нас ради претерпевый,

    Господи, слава Тебе.

     

       Время приближалось к выносу Плащаницы.

       Едва слышным озерным чистоплеском трогательно и нежно запели:

     

    Тебе одеющагося светом яко ризою,

    снем Иосиф с древа с Никодимом,

    и видев мертва нага непогребена,

    благосердый плач восприим.

     

       От свечки к свечке потянулся огонь, и вся церковь стала похожа на первую утреннюю зарю. Мне очень захотелось зажечь свечу от девочки, стоящей впереди меня, той самой, которая рассмеялась при взгляде на Гришкино лицо.

       Смущенный и красный, прикоснулся свечой к ее огоньку, и рука моя вздрогнула. Она взглянула на меня и покраснела.

       Священник с дьяконом совершали каждение вокруг престола, на котором лежала Плащаница. При пении «Благообразный Иосиф» начался вынос ее на середину церкви, в уготованную для нее гробницу. Батюшке помогали нести Плащаницу самые богатые и почетные в городе люди, и я подумал:

       – Почему богатые? Христос бедных людей любил больше!

       Батюшка говорил проповедь, и я опять подумал: «Не надо сейчас никаких слов. Все понятно, и без того больно».

       Невольный грех осуждения перед гробом Господним смутил меня, и я сказал про себя: «Больше не буду».

       Когда все было кончено, то стали подходить прикладываться к Плащанице, и в это время пели:

     

    Приидите, ублажим Иосифа приснопамятного,

    в нощи к Пилату пришедшего…

    Даждь ми Сего странного,

    Егоже ученик лукавый на смерть предаде…

     

       В большой задуме я шел домой и повторял глубоко погрузившиеся в меня слова: «Поклоняемся Страстем Твоим, Христе, и святому Воскресению».

    Канун Пасхи

       Утро Великой Субботы запахло куличами. Когда мы еще спали, мать хлопотала у печки. В комнате прибрано к Пасхе: на окнах висели снеговые[63] занавески, и на образе «Двунадесятых праздников» с Воскресением Христовым в середине висело длинное, петушками вышитое полотенце. Было часов пять утра, и в комнате стоял необыкновенной нежности янтарный свет, никогда не виданный мною. Почему-то представилось, что таким светом залито Царство Небесное… Из янтарного он постепенно превращался в золотистый, из золотистого в румяный, и наконец, на киотах икон заструились солнечные жилки, похожие на соломинки.

       Увидев меня проснувшимся, мать засуетилась.

       – Сряжайся скорее! Буди отца. Скоро заблаговестят к Спасову погребению!

       Никогда в жизни я не видел еще такого великолепного чуда, как восход солнца!

       Я спросил отца, шагая с ним рядом по гулкой и свежей улице:

       – Почему люди спят, когда рань так хороша?

       Отец ничего не ответил, а только вздохнул. Глядя на это утро, мне захотелось никогда не отрываться от земли, а жить на ней вечно – сто, двести, триста лет, и чтобы обязательно столько жили и мои родители. А если доведется умереть, чтобы и там, на полях Господних, тоже не разлучаться, а быть рядышком друг с другом, смотреть с синей высоты на нашу маленькую землю, где прошла наша жизнь, и вспоминать ее.

       – Тять! На том свете мы все вместе будем?

       Не желая, по-видимому, огорчать меня, отец не ответил прямо, а обиняком (причем крепко взял меня за руку):

       – Много будешь знать, скоро состаришься! – а про себя прошептал со вздохом: – Расстанная[64] наша жизнь!

       Над гробом Христа совершалась необыкновенная заупокойная служба. Два священника читали поочередно «непорочны», в дивных словах оплакивавшие Господню смерть:

     

    Иисусе, сладкий мой и спасительный Свете,

    во гробе темном скрылся ecu;

    о несказаннаго и неизреченного терпения!

     

     

    Под землею скрылся ecu яко же солнце ныне,

    и нощию смертною покровен был ecu,

    но возсияй Светлейше Спасе.

     

       Совершали каждение, отпевали почившего Господа и опять читали «непорочны».

     

    Зашел ecu Светотворче, и с Тобою зайде Свет солнца.

     

     

    В одежду поругания Украсителя всех облекаеши,

    иже небо озвезди и землю украси чудно!

     

       С клироса вышли певчие. Встали полукругом около Плащаницы и после возгласа священника:

       «Слава Тебе, показавшему нам Свет» запели «Великое славословие» – «Слава в вышних Богу…»

       Солнце уже совсем распахнулось от утренних одеяний и засияло во всем своем диве. Какая-то всполошная птица ударилась клювом об оконное стекло, и с крыш побежали бусинки от ночного снега.

       При пении похоронного, «с завоем», «Святый Боже», при зажженных свечах стали обносить Плащаницу вокруг церкви, и в это время перезванивали колокола.

       На улице ни ветерка, ни шума, земля мягкая, – скоро она совсем пропитается солнцем…

       Когда вошли в церковь, то все пахли свежими яблоками.

       Я услышал, как кто-то шепнул другому:

       – Семиградский будет читать!

       Спившийся псаломщик Валентин Семиградский, обитатель ночлежного дома, славился редким «таланом» потрясать слушателей чтением паремий и Апостола. В большие церковные дни он нанимался купцами за три рубля читать в церкви. В длинном, похожем на подрясник, сюртуке Семиградский, с большою книгою в дрожащих руках, подошел к Плащанице. Всегда темное лицо его, с тяжелым мохнатым взглядом, сейчас было вдохновенным и светлым.

       Широким, крепким раскатом он провозгласил: «Пророчества Иезекиилева чтение…»

       С волнением, и чуть ли не со страхом, читал он мощным своим голосом о том, как пророк Иезекииль видел большое поле, усеянное костями человеческими, и как он в тоске спрашивал Бога: «Сыне человеч! Оживут ли кости сии?» И очам пророка представилось – как зашевелились мертвые кости, облеклись живою плотью и… встал перед ним «велик собор» восставших из гробов…

       С погребения Христа возвращались со свечками. Этим огоньком мать затепляла «на помин» усопших сродников лампаду перед родительским благословением «Казанской Божией Матери». В доме горело уже два огня. Третью лампаду, – самую большую и красивую, из красного стекла, – мы затеплим перед пасхальной заутреней.

       – Если не устал, – сказала мать, приготовляя творожную пасху («Ах, поскорее бы разговенье! – подумал я, глядя на сладкий соблазный творог»), – то сходи сегодня и к обедне. Будет редкостная служба! Когда вырастешь, то такую службу поминать будешь!

       На столе лежали душистые куличи с розовыми бумажными цветами, красные яйца и разбросанные прутики вербы. Все это освещалось солнцем, и до того стало весело мне, что я запел:

       – Завтра Пасха! Пасха Господня!

    Великая суббота

       В этот день, с самого зарания показалось мне, что старый сарай напротив нашего окна как бы обновился. Стал смотреть на дома, заборы, палисадник, складницу березовых дров под навесом, на метлу с сизыми прутиками в засолнеченных руках дворника Давыдки, и они показались обновленными. Даже камни на мостовой были другими. Но особенно возрадованно выглядели петухи с курами. В них было пасхальное.

       В комнате густо пахло наступающей Пасхой. Помогая матери стряпать, я опрокинул на пол горшок с вареным рисом, и меня «намахали» из дому:

       – Иди лучше к обедне! – выпроваживала меня мать. – Редкостная будет служба… Во второй раз говорю тебе; когда вырастешь, то такую службу поминать будешь…

       Я зашел к Гришке, чтобы и его зазвать в церковь, но тот отказался:

       – С тобою сегодня не пойду! Ты меня на выносе Плащаницы зеброй полосатой обозвал! Разве я виноват, что яичными красками тогда перемазался?

       В этот день церковь была как бы высветленной, хотя и стояла еще Плащаница и духовенство служило в черных погребальных ризах, но от солнца, лежащего на церковном полу, шла уже Пасха. У Плащаницы читали «часы», и на амвоне много стояло исповедников.

       До начала обедни я вышел в ограду. На длинной скамье сидели богомольцы и слушали долгополого старца в кожаных калошах:

       – Дивен Бог во святых своих, – выкруглял он тернистые слова. – Возьмем к примеру преподобного Макария Александрийского, его же память празднуем 19 января… Однажды приходит к нему в пустынное безмолвие медведица с медвежонком. Положила его у ног святого и как бы заплакала… «Что за притча?» – думает Преподобный. Нагинается он к малому зверю и видит: слепой он! Медвежонок-то! Понял Преподобный, почто пришла к нему медведица! Умилился он сердцем, перекрестил слепенького, погладил его и совершилось чудо: медвежонок прозрел!

       – Скажи на милость! – сказал кто-то от сердца.

       – Это еще не все, – качнул головою старец, – на другой день приносит медведица овечью шкуру. Положила ее к ногам преподобного Макария и говорит ему глазами: «Возьми от меня в дар, за доброту твою…»

       Литургия Великой Субботы воистину была редкостной. Она началась как всенощное бдение с пением вечерних песен. Когда пропели «Свете тихий», то к Плащанице вышел чтец в черном стихаре и положил на аналой большую, воском закапанную книгу.

       Он стал читать у гроба Господня шестнадцать паремий. Больше часа читал он о переходе евреев через Чермное море, о жертвоприношении Исаака, о пророках, провидевших через века пришествие Спасителя, крестные страдания Его, погребение, Воскресение… Долгое чтение пророчеств чтец закончил высоким и протяжным пением:

     

    Гóспода пойте, и превозносите во вся веки…

     

       Это послужило как бы всполошным колоколом. На клиросе встрепенулись, зашуршали нотами и грянули волновым заплеском:

     

    Гóспода пойте, и превозносите во вся веки…

     

       Несколько раз повторил хор эту песню, а чтец воскликал сквозь пение такие слова, от которых вспомнил я слышанное выражение: «боготканные глаголы».

     

    Благословите, солнце и луна,

    Благословите, дождь и роса,

    Благословите, нощи и дни,

    Благословите, молнии и облацы,

    Благословите, моря и реки,

    Благословите, птицы небесныя,

    Благословите, звери и вcu скоти.

     

       Перед глазами встала медведица со слепым медвежонком, пришедшая к святому Макарию:

       – Благословите звери!..

       «Поим Господеви! Славно бо прославися!»

       Пасха! Это она гремит в боготканных глаголах: «Господа пойте, и превозносите во вся веки!»

       После чтения Апостола вышли к Плащанице три певца в синих кафтанах. Они земно поклонились лежащему во гробе и запели:

     

    Воскресни, Боже, суди земли,

    яко Ты наследиши во всех языцех.

     

       Во время пения духовенство в алтаре извлачало с себя черные страстные ризы и облекалось во все белое. С престола, жертвенника и аналоев снимали черное и облекали их в белую серебряную парчу.

       Это было до того неожиданно и дивно, что я захотел сейчас же побежать домой и обо всем этом диве рассказать матери…

       Как ни старался сдерживать восторга своего, ничего поделать с собою не мог.

       – Надо рассказать матери… сейчас же!

       Прибежал запыхавшись домой, и на пороге крикнул:

       – В церкви все белое! Сняли черное, и кругом – одно белое… и вообще Пасха!

       Еще что-то хотел добавить, но не вышло, и опять побежал в церковь. Там уж пели особую херувимскую песню, которая звучала у меня в ушах до наступления сумерек:

     

    Да молчит всякая плоть человеча,

    и да стоит со страхом и трепетом,

    и ничтоже земное в себе да помышляет.

    Царь бо царствующих

    и Господь Господствующих

    приходит заклатися

    и датися в снедь верным…

     

    Светлая заутреня

       Над землей догорала сегодняшняя литургийная песнь:

     

    Да молчит всякая плоть человеча,

    и да стоит со страхом и трепетом.

     

       Вечерняя земля затихала. Дома открывали стеклянные дверцы икон. Я спросил отца:

       – Это для чего?

       – Это знак того, что на Пасху двери райские отверзаются!

       До начала заутрени мы с отцом хотели выспаться, но не могли. Лежали на постели рядом, и он рассказывал, как ему мальчиком пришлось встречать Пасху в Москве.

       – Московская Пасха, сынок, могучая! Кто раз повидал ее, тот до гроба поминать будет. Грохнет это в полночь первый удар колокола с Ивана Великого, так словно небо со звездами упадет на землю! А в колоколе-то, сынок, шесть тысяч пудов, и для раскачивания языка требовалось двенадцать человек! Первый удар подгоняли к бою часов на Спасской башне…

       Отец приподнимается с постели и говорит о Москве с дрожью в голосе:

       – Да… часы на Спасской башне… Пробьют, – и сразу же взвивается к небу ракета… а за ней пальба из старых орудий на Тайницкой башне – сто один выстрел!..

       Морем стелется по Москве Иван Великий, а остальные сорок сороков[65] вторят ему, как реки в половодье!

       Такая, скажу тебе, сила плывет над первопрестольной, что ты словно не ходишь, а на волнах качаешься маленькой щепкой! Могучая ночь, грому Господню подобная! Эй, сынок, не живописать словами пасхальную Москву!

       Отец умолкает и закрывает глаза.

       – Ты засыпаешь?

       – Нет. На Москву смотрю.

       – А где она у тебя?

       – Перед глазами. Как живая…

       – Расскажи еще что-нибудь про Пасху!

       – Довелось мне встречать также Пасху в одном монастыре. Простотой да святолепностью была она еще лучше московской! Один монастырь-то чего стоит! Кругом – лес нехоженый, тропы звериные, а у монастырских стен – речка плещется. В нее таежные деревья глядят, и церковь, сбитая из крепких смолистых бревен. К Светлой заутрене собиралось сюда из окрестных деревень великое множество богомольцев. Был здесь редкостный обычай. После заутрени выходили к речке девушки со свечами, пели «Христос воскресе», кланялись в пояс речной воде, а потом – прилепляли свечи к деревянному кругляшу и по очереди пускали их по реке. Была примета: если пасхальная свеча не погаснет, то девушка замуж выйдет, а погаснет – горькой вековушкой останется!

       Ты вообрази только, какое там было диво! Среди ночи сотня огней плывет по воде, а тут еще колокола трезвонят, и лес шумит!

       – Хватит вам вечать-то, – перебила нас мать, – высыпались бы лучше, а то будете стоять на заутрене соныгами!

       Мне было не до сна. Душу охватывало предчувствие чего-то необъяснимо огромного, похожего не то на Москву, не то на сотню свечей, плывущих по лесной реке. Встал с постели, ходил из угла в угол, мешал матери стряпать и поминутно ее спрашивал:

       – Скоро ли в церковь?

       – Не вертись, как косое веретено! – тихо вспылила она. – Ежели не терпится, то ступай, да не балуй там!

       До заутрени целых два часа, а церковная ограда уже полна ребятами.

       Ночь без единой звезды, без ветра и как бы страшная в своей необычности и огромности. По темной улице плыли куличи в белых платках – только они были видны, а людей как бы и нет.

       В полутемной церкви, около Плащаницы стоит очередь охотников почитать Деяния апостолов. Я тоже присоединился. Меня спросили:

       – Читать умеешь?

       – Умею.

       – Ну, так начинай первым!

       Я подошел к аналою и стал выводить по складам: «Первое убо слово сотворих о Феофиле», и никак не мог выговорить «Феофил». Растерялся, смущенно опустил голову и перестал читать. Ко мне подошли и сделали замечание:

       – Куда ж ты лезешь, когда читать не умеешь?

       – Попробовать хотел!..

       – Ты лучше куличи пробуй, – и оттеснили меня в сторону.

       В церкви не стоялось. Вышел в ограду и сел на ступеньку храма.

       – Где-то сейчас Пасха? – размышлял я. – Витает ли на небе, или ходит за городом, в лесу, по болотным кочкам, сосновым останкам, подснежникам, вересковыми и можжевельными тропинками, и какой имеет образ? Вспомнился мне чей-то рассказ, что в ночь на Светлое Христово Воскресение спускается с неба на землю лествица, и по ней сходит к нам Господь со святыми апостолами, преподобными, страстотерпцами и мучениками. Господь обходит землю; благословляет поля, леса, озера, реки, птиц, человека, зверя и все сотворенное святой Его волей, а святые поют «Христос воскресе из мертвых…» Песня святых зернами рассыпается по земле, и от этих зерен зарождаются в лесах тонкие душистые ландыши…

    Конец ознакомительного фрагмента.

       Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

       Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

       Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


    Примечания

    1
       Жила – здесь: человек, стремящийся к наживе.

    2
       Ис. 8:8–9.

    3
       Ис.8:9–9:7.

    4
       Кувыкать – хныкать, горевать.

    5
       Ис. 1:16, 55:1.

    6
       Пс. 28:3.

    7
       Численник – календарь (разг.).

    8
       Богоявление – один из двенадцати великих церковных праздников, в честь Крещения Господа Иисуса Христа в Иордане. См. Мф. 3:13–17; Ин. 1:29–34.

    9
       Иордань – название проруби в водоеме, сделанной к празднику Крещения Господня для совершения водосвятного молебна.

    10
       День памяти преподобного Евфимия Великого – 2 февраля по новому стилю (20 февраля по старому стилю). По народной примете по этому дню определяют погоду на Масленицу.

    11
       Неделя о мытаре и фарисее – первое из четырех воскресений подготовки к Великому посту. В этот день на Литургии читается притча о мытаре и фарисее (Лк. 18:9-14).

    12
       Книга Ефрем – сборник поучений святого Ефрема Сирина.

    13
       Неделя о блудном сыне – второе из четырех воскресений подготовки к Великому посту. На Литургии читается притча о блудном сыне (Лк. 15:11–32).

    14
       Пс. 136.

    15
       Преподобный Иосаф (IV в.) – индийский царевич, принявший христианство.

    16
       Неделя о Страшном суде – третье из четырех воскресений подготовки к Великому посту. На Литургии читается Евангелие о Страшном суде (Мф. 25:31–46).

    17
       Малоборист – жонглер, номера которого строятся на балансировании предметов.

    18
       Престидижитатор – фокусник с большой быстротой и ловкостью рук.

    19
       Эскамотаж (устар.) – ловкое присвоение или подмена различных предметов.

    20
       Сниток – снеток, небольшая рыбка, озерная корюшка.

    21
       Причудье – территории в Псковской области, прилегающие к Чудскому озеру.

    22
       Сухоястие – сухоядение, строгий вид поста, при котором употребляют в пищу в основном сырые фрукты, овощи, орехи.

    23
       Святой Ерм – римский христианин конца I в.

    24
       Канон Андрея Критского – Великий покаянный канон святого Андрея, архиепископа Критского (ум. 712), читается во время Великого поста.

    25
       Исх. 15:1–2.

    26
       Мф. 5:3-12

    27
       Преждеосвященная – Литургия Преждеосвященных Даров, которая служится по средам и пятницам Великого поста. На ней причащают Дарами, освященными прежде, на Воскресной литургии.

    28
       Прóсти – 3 л. мн. ч. от прил. прóстый – прямой, правильный, истинный (церк. – сл.). Призыв священника означает «будьте благоговейны».

    29
       Три отрока в пещи огненной (VI в. до н. э.) – иудейские юноши Анания, Азария и Мисаил, которые были брошены в печь вавилонским царем Навуходоносором за отказ поклониться идолу, но были сохранены архангелом Михаилом и вышли оттуда невредимыми.

    30
       Пс. 140:1–2.

    31
       Херувимская песнь, названная по первым словам «И́же херуви́мы» поется на Литургии во время совершения Великого входа. Это красивое песнопение является своего рода музыкальным центром Литургии и служит как бы переходом от подготовительной части Литургии к главной.

    32
       Дориносится – составлено из двух слов: греческого «дори», что значит – копье, и русского – «носить». Дориносимый – сопровождаемый почетной стражей с копьями.

    33
       Это действие указывает на особенность Преждеосвященной литургии как неполной.

    34
       Торжество Православия – праздник, совершаемый в первое воскресенье Великого поста. Установлен в честь победы над последней ересью иконоборчества и восстановления иконопочитания в 843 году на Константинопольском соборе. Празднуется как победа над всеми ересями.

    35
       Великомученик Феодор Тирон – святой, принявший в 306 г. мученическую смерть во имя Христа. Память совершается 2 марта и в первую субботу Великого поста.

    36
       Святитель Тихон Задонский (1724–1783) – епископ Воронежский и Елецкий, богослов, чудотворец, автор многих духовных творений.

    37
       Архиерей – епископ, священнослужитель третьей (высшей) степени священства.

    38
       Протодиакон (греч. «старший диакон») – степень диакона. Ее дают за личные заслуги перед Церковью или за долголетнюю безукоризненную службу.

    39
       Стихарь (подризник) – длинная одежда с широкими рукавами, богослужебное облачение чтецов, алтарников, дьяконов.

    40
       Орарь – длинная узкая лента, часть богослужебного облачения диакона и иподиакона. Диакон носит орарь на левом плече – один конец спускается на грудь, другой на спину.

    41
       Во вся тяжкая – т. е. во все колокола сразу. Тяжкая – колокола на звоннице на профессиональном лексиконе звонарей. Отсюда произошло выражение «пуститься во все тяжкие», которое было переосмыслено по ассоциации с выражением «тяжкий грех».

    42
       Смурое – мрачное, хмурое.

    43
       Серафим (евр. «пламенеющий») – ангельский чин, изображается с шестью крыльями.

    44
       Иподиакон – церковнослужитель, помощник диакона. Прислуживает при епископе во время его священнодействий.

    45
       Мф.5:16.

    46
       Мф. 5:3-12.

    47
       Пс. 79:15–16.

    48
       Мф. 18:12–14, Лк. 15:3–7.

    49
       Ектения (греч. «усердие, протяжение») – общее моление на церковных богослужениях, когда диакон возглашает молитвенные прошения, а хор на каждое прошение поет «Господи, помилуй» или «Подай, Господи» или «Тебе, Господи».

    50
       Прокимен (греч. «предваряющий») – стих из псалма, которым предваряется чтение отрывка из Священного Писания.

    51
       Пс. 76:14–15.

    52
       Аховый – плохой, скверный (прост.).

    53
       Шпильки – сапожные гвозди.

    54
       Шкилетина – тощий, худой (прост.).

    55
       Мф. 25:1-13.

    56
       Лжица – удлиненная ложечка с крестом на рукоятке, применяемая для причащения.

    57
       Двенадцать Евангелий – двенадцать отрывков из всех Евангелий, повествующих о последних часах земной жизни Спасителя. Читаются на утрене Великой Пятницы.

    58
       Во время чтения двенадцати Евангелий прихожане стоят с зажженными свечами, а после утрени по обычаю, не гася, уносят их домой.

    59
       Ис.53:5.

    60
       Ин. 13:31–18:1.

    61
       Колышень – зыбь.

    62
       Плащаница – икона, изображающая Спасителя во гробе. Обычно это большой плат (кусок ткани), на котором написан или вышит образ положенного во гроб Спасителя. Вынос Плащаницы – важная часть богослужения Великой пятницы, самого скорбного дня в церковном календаре.

    63
       Снеговые – т. е. белые.

    64
       Расстанная – разлучная. Росстань – перекресток, перепутье (устар.).

    65
       Сорок сороков – большое множество (устар.).