А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я Ё
A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
0 1 2 3 4 5 6 7 8 9
Выберите необходимое действие:
Меню
Свернуть
Скачать книгу Слова в дни памяти особо чтимых святых. Книга вторая. Июнь

Слова в дни памяти особо чтимых святых. Книга вторая. Июнь

Язык: Русский
Год издания: 2018 год
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 >>

Читать онлайн «Слова в дни памяти особо чтимых святых. Книга вторая. Июнь»

     
Скоро Константин узнал о предстоящей войне. Положение его виделось крайне опасным, почти безнадежным. Дело было не в языческих чародействах. На стороне Максенция стояла знаменитая преторианская гвардия – цвет имперского войска, и по опыту, и по выучке, и по численности, наконец, несравненно превосходившая галльские легионы Константина. Единственным разумным поступком казалось собирать силы и пытаться противостоять неприятелю на своей территории. Но кесарь Константин двинул свое войско навстречу врагу.

Никто не верил в успех этого похода. Солдаты роптали, думая, что их полководец сошел с ума, – настолько грозны казались преторианцы Максенция. Среди войска бродили языческие жрецы, предвещая несчастья. Только железная имперская дисциплина заставляла армию идти за кесарем. Среди общей тревоги один Константин оставался спокоен. Его вдохновляли вера в правоту своего дела и непонятная для него самого уверенность в победе.

Стремительным броском Константин двинул свои легионы через Альпы, прошел по Италии и остановился в непосредственной близости от Рима – у Мильвийского моста через Тибр. Здесь должен был разрешиться его спор с тираном Максенцием. Чтобы осмотреть место будущего сражения, кесарь Константин со свитой выехал к мосту. Но не к земным расчетам, а к небесному видению оказались прикованы взоры Константина. «Император увидел в небе прямо над солнцем знак креста, окруженного светом и сопровождаемого надписью: “Сим побеждай’’». Не радость, а ужас был первым чувством кесаря и его спутников при этом знамении. Крест, знак позорной казни заговорщиков, убийц и рабов, считался в языческом мире самым страшным предзнаменованием.

В нелегких раздумьях о смысле виденного им чуда Константин удалился в свою палатку. Среди этих мыслей утомленный кесарь задремал. Во сне явился ему Сам Христос Искупитель, повелев на знамени утвердить знаки Креста и Божественного Своего имени, обещая Константину победу над супостатом.

Константин был не из числа безумных скептиков, которых никакие чудеса Господни не могут заставить уверовать. Чистым, ищущим Бога сердцем он возрадовался об открывшейся ему так явственно Истине Всевышнего. Воспевая святого царя Константина, Церковь сравнивает бывшие ему видения со светом Христовым, просветившим на пути в Дамаск великого апостола Павла. «Я твердо уверовал, что всю душу свою, все, чем дышу, все, что только существует в глубине моего ума, – все я обязан принести Великому Богу», – говорил равноапостольный император Константин.

Одновременно с видениями кесаря его воинству также было явлено небесное знамение – в форме, доступной общему пониманию. Ритор, язычник Назарий, сообщает, что впоследствии по всей Галлии разнеслась весть об этом чуде: на небе были видны полки со страшно сиявшими щитами, возглашавшие: «Мы идем на помощь Константину!»

Пробудившись после чудесного сна, Константин немедленно призвал к себе христианских епископов. Он жаждал не только сердцем, но и разумом постичь открывшуюся ему Высочайшую Истину. Так он узнал о Вселюбящем Боге, о Господе Иисусе Христе, Распятом и Воскресшем ради любви к людям. Так понял он смысл видения у Мильвийского моста: Крест, вознесшийся над тем самым солнцем, которое он прежде считал непобедимым, а на деле бывшим только одним из созданий Всемогущего Бога. Так кесарь Константин отверг поклонение творению ради поклонения Творцу, из солнцепоклонника соделался христианином. Так он вступил на свой поистине царский путь, ведущий к святости.

Константин не был человеком страстным, он имел удивительно гармоничный характер. Перенесенные в юности испытания не расшатали, а закалили его душу. Он научился в любых обстоятельствах сохранять глубокий душевный покой, каждый свой поступок выверять разумной осмотрительностью. Так, мудро и неторопливо, приступил он к сужденному ему апостольскому делу – просвещению Римской империи.

Перед битвой с Максенцием кесарь Константин вовсе не собирался сообщать всем и каждому о своем чудесном обращении ко Христу Господу. Такое известие могло бы вызвать бунт языческой части войска. Кесарь приказал художникам изготовить знамя с явленными ему Божественными знаками. Но символика этой хоругви была не демонстративно христианской, а как бы сокрытой от глаз непосвященных. Крестовидным было древко знамени, на котором утверждался золотой венок с монограммой имени Спасителя – переплетением букв Х и Р. К древку было прикреплено и шелковое полотнище с портретами кесаря и его сыновей. Константин ничего не объяснял солдатам, а просто сказал: «Это знамя принесет нам победу». Только воины-христиане поняли смысл священной хоругви и внутренне ликовали. А вся армия, еще и прежде воодушевленная видением небесной помощи, доверилась таинственному знамени своего вождя и устремилась в бой.

Ход битвы у Мильвийского моста необъясним земными понятиями. Преторианцы Максенция не посрамили своей славы: они дрались как львы, предпочитая смерть отступлению. Но отборная гвардия пала под напором слабейших числом и умением галльских легионов. Мильвийский мост, до того выдерживавший десятки повозок, конницу, поступь гвардейских полков, внезапно подломился под маленьким отрядом пытавшегося бежать Максенция, и тиран утонул в водах Тибра.

В лице кесаря Константина Рим чествовал своего освободителя от ненавистной тирании. Но в новом императоре римляне сразу заметили нечто непонятное, чуждое их языческим обычаям. Сооружая триумфальную арку, Сенат не решился приписать победу Константина воле Юпитера, как полагалось при прежних императорах. На арке значилось: «Константин освободил Рим по внушению Божества». Ритор Евмений, которому поручили говорить приветственную речь, выражался неопределенно: «Какой-то Бог побудил Константина отправиться в поход, как на победу, обещанную уже Богом». Недоумения по поводу того, какой религии придерживается император, развеялись после того, как Константин распорядился поместить в руке своей триумфальной статуи копье, имеющее форму креста. Он не делал никаких заявлений, все было ясно и без того. Впервые в истории в Рим вступил император-христианин.

Епископ внешних дел Церкви

В возрасте Иисуса Христа, принимающего Свой вселенский крест, тридцатитрехлетний император Константин принял на себя апостольский подвиг в необъятной Римской империи. Первой заботой святого кесаря было оградить братьев и сестер по вере от преследований. Свободу Церкви должно было распространить не только на подвластный благоверному Константину Запад, но и на Восток. Для этого он пригласил своего императора-соправителя Лициния, царившего на Востоке, чтобы вместе с ним издать эдикт о веротерпимости. Лициний подчинился воле могущественного старшего кесаря, святого Константина, – так явился Медиоланский эдикт 313 года, обещавший христианам Европы, Малой Азии и латинской Африки жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте (1 Тим. 2, 2). Одновременно был издан строгий закон против иудеев, побивавших камнями своих соплеменников за обращение в христианство.

Однако опасность продолжала существовать. Император Лициний лукавил и составлял заговоры. Человек низкой души, он завидовал святому Константину и ненавидел его – и за его славу, и за благородство, и за веру. Исподтишка Лициний начал теснить христиан и разрушать храмы под тем предлогом, что там молятся не только за него, но и за Константина, – «а значит, замышляют измену». Потом на подвластном Лицинию Востоке снова начались открытые гонения (в это время совершился подвиг сорока мучеников на льду Севастийского озера). По сравнению христианского историка, Запад был озарен светом яркого дня, а Восток оставался во мраке ночи. Наконец противостояние коварного Лициния и святого Константина привело к войне. Благоверный Константин выступил под победоносным знаменем, осененным знаком креста, – Лициний убеждал своих язычников не смотреть на эту хоругвь, «ибо она страшна своей силою». Идолы, к которым усердно обращался Лициний, не помогли ему – святой Константин разгромил его войска в двух больших сражениях, на суше и на море. Так апостол во царях стал единодержавным правителем Востока и Запада, повелителем всей Римской империи. Христиане, дотоле мечтавшие только о том, чтобы их не преследовали за веру, не отбирали храмов и дозволили мирно молиться в них Господу, неожиданно получили не только это, но и гораздо больше – могущественнейшего покровителя, императора-единоверца.

Однако не силой и властью святой Константин вершил апостольское дело – утверждал в своих владениях Христово учение любви. Ни в Медиоланском эдикте, ни в последующих своих указах – нигде и никогда благоверный император не объявлял христианство обязательной религией для своих подданных. Вера в Истинного Бога никому не навязывалась и не предписывалась. То был истинно христианский подход: Небесный Царь даровал свободу воли Своим созданиям – так какое право имеет земной царь ограничивать эту свободу?

Указы благоверного Константина были проявлением только понятного всем чувства справедливости. Если выяснилось, что христианство не вредно и не враждебно империи, значит оно может иметь те же свободы и права, что и множество языческих культов. Христианское духовенство освобождалось от налогов и общественных повинностей, имущество Церкви также не облагалось налогами – это было простое уравнение в правах с язычеством, издревле пользовавшимся этими привилегиями. Если оказалось, что имперские гонения на христиан были направлены против невинных и являлись преступной ошибкой, тогда сама имперская власть должна, насколько возможно, исправить свою ошибку. Так за счет казны восстанавливались разрушенные храмы, выкупалось и возвращалось законным владельцам имущество христиан, переходившее во время гонений в другие руки. Что касается объявления воскресенья (достопочтенного дня солнца) выходным днем – эта мера, одинаково приятная христианам и солнцепоклонникам, вряд ли могла вызвать чьи-то возражения. Ограничения в отношении язычества касались только особо жестоких, изуверских или безнравственных обрядов. Было запрещено еще тайное колдовство (черная магия) в формах заочной расправы над недругами. Только такие языческие крайности были признаны преступлениями. Святому императору хотелось еще отменить заклание жертвенных животных перед идолами, но язычники воспротивились, и самодержец отступил. Так справедливостью, умеренностью, веротерпимостью диктовалось религиозное законодательство благоверного Константина. И если император-христианин сам помогал Церкви, строил храмы, одаривал духовенство, то это было делом личной благотворительности императора.

Но сами эти «тихие» указы явились великим апостольским делом святого Константина. Эта тишина знаменовала победу над диаволом: развеялось трехвековое наваждение, превращавшее империю в бойню для христиан. Святая Церковь смогла разогнуть спину, выйти из подземных храмов-катакомб и озарить мир светом Божественной Истины. Разоблачалась иудейская клевета на христиан как на «тайных людоедов и кровосмесителей» – народы могли воочию увидеть высоту учения и жития верных Христовых. Взорам заблудших идолопоклонников представал совершенно иной образ жизни и мысли, их слуха достигал небесный зов. Каждый человек теперь мог свободно сравнить и сделать выбор между культом грубой силы и христианским братолюбием, между языческой разнузданностью и красотой христианских браков, между поклонением идолищам и благоговейным богопочитанием, между Спасителем мира и демонскими соблазнами. Церковь Христова открыто обратилась к людям со словом о вечной жизни, обрела свободу для спасения человеческих душ. Эту несравненную милость Господь даровал человечеству через равноапостольного Константина.

Встать на сторону христиан – такой шаг требовал от императора немалого мужества. Святой Константин, многоопытный государственный муж, не мог не понимать, что рискует властью и жизнью. Христиане составляли только десятую часть населения империи, причем никогда не были активной общественной силой. Император-христианин в любой миг мог ожидать направленного против него взрыва языческого фанатизма. Заговоры и бунты действительно случались. Таков был мятеж в Риме, когда язычники разбили статую императора – ту самую, у которой в руке было копье-крест. Но равноапостольному Константину удавалось быстро гасить очаги смуты. Он твердо верил в помощь Всемогущего Бога. Он был глубоко убежден, что ему удастся укрепить державу не языческой грязью и ложью, а святой верой в Господа Милующего. Господь хранил и поддерживал царственного апостола Своего.

Под властью святого Константина империя наслаждалась покоем и процветанием, пришедшими на смену междоусобицам и тирании. То была заслуга мудрого императора – и его любил благодарный народ. Ему сопутствовали и громкая слава полководца, и добрая слава миротворца. Еще при жизни всеобщая молва наименовала его Великим, а Церковь – равноапостольным. Даже язычники, на свой извращенный лад, выразили восхищение его личностью, обоготворив его после кончины.

Личная вера святого Константина Великого, его обращение ко Христу уже являлись красноречивой проповедью. Благодеяния его правления простирались на всех подданых, будь то христиане или язычники. Люди задумывались: если император, столь благородный и мудрый, принял христианство, так не значит ли это, что в Христовой вере – Высшая Истина?

От любви к земному благоверному царю множество его подданных приходили к исповедуемому им Царю Небесному. Были, конечно, и лицемеры, высказывавшие приверженность «императорской религии» из своекорыстного расчета. Но несравненно больше было тех, кто искренне устремлялся на путь спасения, ведущий к вечной жизни, указанный благоверным Константином.

Словно бы разрывая связь державы с идольским прошлым, святой император перенес столицу с Запада на Восток. В Риме ему тяжело было находиться. Этот город являлся центром не только империи, но и языческих культов. Завоевывая дальние страны, римляне одновременно «завоевывали» и их кумиров, чтобы самим начать им поклоняться. Римский пантеон наполнялся множеством истуканов, культы которых доходили до изощреннейшего сатанизма. Казалось, римский воздух пропитан дымом жертвоприношений, воплями оргий, жутким шелестом колдовских заклинаний. Это был город разнузданной черни, лакомой до кровавых гладиаторских боев, город чванливых вельмож, закосневших в разврате и крамолах. В такие ветхие мехи равноапостольному Константину было трудно вливать молодое вино святой веры (см. Мф. 9, 17; Мк. 2, 22; Лк. 5, 38). Его душа жаждала простора и обновления. Новая столица должна была стать чисто христианской, не отягощенной грязным языческим прошлым.

Святому Константину полюбился маленький городок Византий на берегу Босфора, близ которого он некогда одержал морскую победу над Лицинием. Сюда благоверный император в 330 году перенес столицу, здесь сосредоточились нити управления империей – и город быстро расширялся, обустраивался, развивал торговлю и ремесла. Но уже не садистская потеха гладиаторской резни, а невинное зрелище конских скачек служило увеселением народа. И самое главное, уже не было здесь идольских капищ, а высились прекрасные храмы Истинного Бога, где сам император вместе с множеством верных молился «о мире всего мира». Этому городу, получившему в честь царя-апостола имя Константинополь, суждено было на долгие века сделаться столицей Вселенского Православия.

Равноапостольный Константин свидетельствовал Истину Господню делом и словом. Император являл пример христианского милосердия – трогательно заботился о сиротах, калеках, бедняках, всех обездоленных, кого языческий мир оставлял на произвол жестокой судьбы. Излюбленными собеседниками святого кесаря были епископы и пресвитеры, потом он делился полученными от них знаниями со своими придворными и сановниками, стремился просветить войска. Среди назначаемых им правителей городов и провинций большинство были христианами: никто не оспаривал права императора возвышать своих единомышленников. Он заботился также об умножении и укреплении храмов, о переписке богослужебных книг и Библии, о том, чтобы священнослужители и в дальних уголках империи не испытывали ни в чем нужды. Так с вершин власти разливался повсюду свет истинного богопознания. Так равноапостольный Константин не огнем и мечом, а милостью и убеждением выполнял свой священный долг. Молясь о благе всех своих подданных, взывал святой император ко Господу:

«Молю Тебя, Великий Боже, будь милостив и благосклонен к Твоим народам. Под Твоим руководством начал я и окончил дело спасения; преднося везде Твое знамя, я вел победоносное войско. Прошу, чтобы народы Твои наслаждались спокойствием и безмятежностью; прошу, чтобы, подобно верующим, приятности мира и тишины вкушали и заблуждающиеся, ибо такое восстановление тишины может и их вывести на путь истины. Пусть никто не беспокоит другого. Люди здравомыслящие должны знать, что только те будут жить свято и чисто, кого Ты Сам призовешь почить под святыми Твоими законами; а отвращающиеся пусть, если угодно им, владеют жребием своего лжеучения. Никто да не вредит другому; что один узнал и понял, то пусть употребит, если возможно, на пользу ближнего; а когда это невозможно, должны оставить его, ибо иное дело – добровольно принять борьбу за бессмертие, а иное – быть вынужденным к ней посредством казни. Удаляя совесть от всего противного, воспользуемся же все благом мира».

Не для того, чтобы почивать на лаврах, нужны были Церкви Христовой мир в империи и свобода, дарованная ей равноапостольным Константином. Внутренние, «домашние» враги оказываются порой страшнее врагов внешних. Диавол, не сумевший руками жестоких императоров утопить Церковь в крови мучеников, теперь замышлял взорвать ее изнутри – руками еретиков и раскольников, стремившихся разрушить основы церковной жизни и учения. Но когда особо опасны стали ярость раскола и лукавство ереси, Церковь уже имела возможность объединить усилия верных, соборным разумом противостоять новому диавольскому замыслу. Против вселенской злобы утверждалась Вселенская Соборная Церковь – это было еще одно великое следствие трудов царственного апостола Константина.

Тяжким наследием недавних гонений явился для Церкви вопрос о падших. Размах и свирепость зверств при Диоклетиане и Галерии вызывали повсюду ужас. Человек немощен – далеко не все христиане оказались способны на подвиг мученичества. Были малодушные, которые из страха приносили жертвы идолам, не дожидаясь ареста. Некоторые, чтобы избегнуть идолопоклонничества, подкупали римских чиновников и запасались справками о принесении жертв – либелли. Наконец, многие сначала мужественно исповедовали веру Христову, но не выдерживали длившихся месяцами пыток – и покорялись палачам. Когда гонения кончились, эти люди, оплакивая свое падение, стремились вернуться в Церковь. Но на их пути встали «ревнители чистоты и святости».

Матерь-Церковь, милосердная и строгая, предписывала падшим покаяние и отлучение от Святых Таин, длившееся, в зависимости от степени вины, до десяти лет. Однако фанатичным ревнителям этого казалось мало – они требовали для падших пожизненного покаяния, отказа им в Причастии Животворящих Таин Христовых даже на смертном одре. Падшими ревнители называли и тех, кто просто укрывался от палачей во время гонений. Фанатики забывали пример Самого Христа Спасителя, принявшего покаяние апостола Петра после троекратного его отречения от Господа, прощавшего мытарей и блудниц, помиловавшего кающегося разбойника. Возмущаясь жестокостью ревнителей, священномученик Киприан Карфагенский говорил: «Какая насмешка над братскими чувствами – говорить несчастным: плачь и лей слезы, вздыхай и дни и ночи, прилагай все усилия омыть и загладить твой грех, но после всего этого ты все-таки умрешь вне Церкви; ты сделаешь все, чтобы заслужить мир, однако не получишь мира, которого ты хочешь».

Были и умеренные ревнители, требовавшие для падших повторного Крещения. Это являлось искажением смысла Божественного Таинства: Святое Крещение есть духовное рождение, и не может человек рождаться дважды – ни телесно, ни духовно. Православная Церковь твердо стояла в утверждении: один Господь, одна вера, одно крещение (Еф. 4, 5).

Когда безумная ревность получала отпор, фанатики объявляли предателями православных святителей, которые принимали в общение падших, и учиняли раскол. Показательно, что во главе кричавших о чистоте и святости раскольников обычно оказывались авантюристы с темным прошлым, ради своих целей шедшие на любое преступление.

Таков был раскол в латинской Африке, имевший своим главарем Доната «Великого». Донатизм основывался на подкупе и подлоге. Группа заезжих архиереев за деньги «рукоположила во епископы Карфагенские» ставленника донатистов – так возникла их иерархия. Подкупили чиновника-язычника, и он сфабриковал фальшивку о том, что один из православных иерархов якобы выдал властям церковные книги, – на этой лжи донатисты построили обвинения в предательстве всей Карфагенской Церкви и отказались ей подчиняться. С донатистами сомкнулась изуверская секта циркумцеллионов – «бродящих вокруг хижин». Циркумцеллионы бродили по дорогам, сжимая в руках суковатые дубины – «жезлы Израилевы», кормились попрошайничеством или грабежом и искали для себя мученичества. Они нападали на язычников во время их праздников, чтобы быть убитыми за веру. Они набрасывались на римских чиновников или просто на вооруженных путников, требуя для себя казни за Христа и угрожая в противном случае забить их своими дубинами до смерти. Средством «мученичества» для циркумцеллионов было и самоубийство: часто они жгли себя на кострах или топились в реке.

Блаженный Августин говорил о них: «Это – сборище беспокойных людей, ужасных по своим преступлениям и отставших от всякого полезного труда; самым жестоким образом они умерщвляют других и лишают себя жизни как вещи ничего не стоящей». Циркумцеллионы стали боевиками донатистов при захвате храмов, издевательствах, а порой и кровавых расправах над православными.

Благоверный император Константин являлся приверженцем законности и в государстве, и в Церкви. Данные им христианам привилегии не распространялись на донатистов, отвергших законное церковное возглавление. Это показалось донатистам обидным. Не к Соборной Церкви, а к светской императорской власти обратились они, прося рассудить их с карфагенским епископатом и признать «истинными христианами».

Святой Константин был глубоко опечален церковной смутой. Себя как мирянина смиренный император считал не вправе вмешиваться в дела Церкви. «Какое безумие! Требуют суда у человека, который сам ожидает Суда Христова», – сказал он и передал дело донатистов на рассмотрение Поместных Соборов Запада, где вопрос о падших стоял не так остро. С решением Западной Церкви раскольники вроде бы готовы были согласиться. Дважды – на Римском и Арльском Соборах – было провозглашено осуждение донатистов. Однако они и тут не подчинились, а стали вновь засыпать императора своими прошениями. Благоверный Константин был возмущен их противлением: «На суд епископов следует смотреть как на Суд Самого Бога!» Наконец, утомленный домогательствами раскольников, император произнес свой суд: главари донатизма были высланы из Карфагена – не как религиозные деятели, а как зачинатели смуты. Через несколько лет донатисты обратились к святому Константину с просьбой дать им религиозную свободу, обещая не теснить православных. Им было разрешено вернуться из ссылки, иметь свои храмы. Терпимость святого Константина простерлась настолько, что, когда донатисты уже после этого разрушили православный храм, который сам император построил в Африке, он не покарал их, а предпочел восстановить разрушенное на свои средства.

Подобным донатизму был мелетианский раскол, из недр которого вышла одна из самых мрачных фигур в церковной истории – ересиарх Арий. Этот раскол начался с попыток Мелетия, епископа города Ликополя, захватить церковную власть над всем Египтом. Свои честолюбивые замыслы Мелетий прикрывал призывом к «борьбе за чистоту Церкви». Под этим предлогом он развернул в обществе деятельность против законного Александрийского первосвятителя архиепископа Петра. Мелетий чванился тем, что побывал в тюрьме и ссылке, в то время как святитель Петр укрывался от гонителей и из своего убежища продолжал руководить паствой. (Впоследствии выяснилось, что сам «ревнитель» Мелетий, испугавшись пыток, приносил идольские жертвы.) «Ревностность» Мелетия нашла последователей в Александрии – среди них был и ученый пресвитер Арий, гордый своими знаниями и строгим образом жизни. Впрочем, Арий метался то туда то сюда. Побыв мелетианином, он принес покаяние перед святителем Петром и был вновь принят в общение. Однако, когда Александрийский Собор предал анафеме Мелетия и его присных, Арий оскорбился за своих друзей «ревнителей» и вновь примкнул к мелетианам.

В это время в 311 году в Александрии опять начались гонения. Святитель Петр, которого мелетиане объявили предателем, был схвачен палачами, доблестно перенес нечеловеческие пытки за имя Христово и просиял в мученическом венце. После этого многие (но не все) мелетиане осознали безумие своего раскола, покаялись и возвратились в Православие. Арий тоже как будто бы одумался. Преемнику священномученика Петра архиепископу Ахиллу его покаяние показалось настолько искренним, что Арий был не только прощен, но и возведен в сан пресвитера.

Однако неглубоким оказалось покаяние Ария. Падение в смертный грех раскола и чистосердечный плач о своем грехе могли бы научить его смирению, осознанию своей немощи, послушанию Матери-Церкви. Но смирение оставалось чуждо надменной душе Ария. Он продолжал кичиться своим умом и образованием, полученным в Антиохийской школе, где более вникал не в учение Христовой Церкви, а в античную, то есть языческую, философию. Он продолжал чваниться строгостью своих постов, длительностью своих молитв, показной скромностью одежды и безупречностью поведения. Он почитал себя великим праведником и мудрецом. Красноречивый проповедник, обаятельный и обходительный в обращении с паствой, Арий вызывал восхищение прихожан, сделался кумиром девственниц и диаконисс. Он был еще и поэт и композитор: впоследствии для пропаганды своей ереси он сочинял «народные» песенки, которые его приверженцы распевали повсюду. Среди александрийского клира Арий являлся звездой первой величины, поэтому после кончины святителя Ахилла он не сомневался, что является самым достойным кандидатом на опустевшую кафедру. Однако архиепископом был избран не он, а Александр Александрийский (управлял Александрийской церковью в 313–326 годах). Арий затаил горькую обиду.

Ущемленная гордыня и холодный самовлюбленный рассудок делали Ария удобнейшим орудием диавола в его замыслах исказить христианское учение так, чтобы оно перестало быть спасительным. Не сумев сделаться первоиерархом, Арий решил искать славы богослова. Гордецу казалось, что его философствующему уму доступны глубины, недоступные даже для высочайших архангелов, – тайны тайн Всесовершенного Непостижимого Божества. Бытие Бога Живого силился Арий уложить в мертвые логические схемы. Так он додумался до мысли о тварной природе Сына Божия. Эту кощунственную идею, подсказанную диаволом, Арий начал проповедовать своим прихожанам.

До святителя Александра Александрийского дошли слухи, что Арий говорит что-то не то. Когда же он сам услышал рассуждения Ария: «Сын Божий сотворен из ничего» и «Троица, по сути дела, есть Единица», – святитель Александр твердо определил: ересь. Вместо того чтобы задуматься над словами своего архипастыря, Арий бешено ему воспротивился. Святителя Александра он считал простецом, себя – мудрецом. Арий привлек к своей ереси часть александрийского духовенства, на борьбу за своего кумира поднялись представлявшие обширную благотворительную организацию девственницы и диакониссы, началась агитация в народе. Арий сочинил целый сборник песенок «Талия», в котором ересь подавалась в общедоступно-художественной упаковке, причем были специальные песенки для моряков и грузчиков, мельников и путешественников и так далее. Песенки распевались повсюду, завлекая в ересь множество малопросвещенных людей. Пожар еретичества полыхал в Александрии, терпеть это было нельзя. Александрийский Поместный Собор 320 года отлучил Ария от Церкви и анафематствовал его лжеучение. Но Арий и не думал подчиняться и каяться.

Упрямый еретик начал искать поддержки за пределами Египта. Арий разослал письма своим школьным товарищам по Антиохийскому училищу, ставшим епископами обширных епархий. Некоторые из них присоединились к мудрованиям Ария и начали прививать его ересь своей пастве. Это было самое страшное. Арианство, как чумная зараза, начало распространяться по всему свету, вовлекая в погибель тысячи человеческих душ.

С болью и тревогой воспринимал благоверный Константин вести о новой церковной смуте. «После того, как при помощи Бога Спасителя мы разрушили тиранию безбожников, выступавших открытою войной, пусть дух лукавый не осмеливается нападать хитростью и коварством на нашу святую веру. Я сам говорю из глубины сердца: внутренние разногласия в Божией Церкви в моих глазах страшнее всех сражений» – так обращался к священнослужителям равноапостольный кесарь. Сначала ему казалось, что богословские споры – просто недоразумение, которое легко уладить. Святой Константин хотел примирения спорящих и с этой целью направил в Александрию святителя Осия Кордубского, одного из мудрейших иерархов Церкви. Однако, прибыв в Египет и разобравшись в сущности арианства, святитель Осий понял, что ни о каком примирении с ересью не может быть и речи. Лжеучение стремилось разрушить основы христианства. На обратном пути в Константинополь святитель Осий участвовал в Антиохийском Поместном Соборе, вслед за Собором Александрийским анафематствовавшем арианство. Но Арию и его сторонникам, среди которых были уже влиятельные епископы, анафемы Поместных Соборов были как с гуся вода. Вернувшись в Константинополь, святитель Осий объяснил благоверному императору, что арианство действительно может оказаться страшнее всех сражений.

Нет, не пустяком, не безобидным частным мнением были лукавые мудрования Ария. На что посягал ересиарх? Пытаясь принизить Сына Божия до тварного создания, Арий представлял Его то ли низшим божеством, то ли высшим Ангелом. Всесовершенную Пресвятую Троицу безумный еретик тщился разделить на части перочинным ножичком своей логики. Это была хула и на Искупительную Жертву Господню, и на Божественную любовь – ибо в чем жертвенная любовь к людям, если не Сам Бог в Лице Сына, а какое-то «творение» страдало и умирало на кресте за грехи человеческие? А ведь так просто и ясно говорит Спаситель: Видевший Меня видел и Отца (Ин. 14, 9). Так просто и ясно свидетельствует святой апостол: в Господе Иисусе обитает вся полнота Божества (Кол. 2, 9). Но эту простоту и ясность слов Священного Писания суемудр Арий перетолковывал вкривь и вкось. Конечно, он искренне заблуждался, сам верил в истинность своих ложных идей, но то была искренность слепой гордыни, противящейся разуму Церкви Христовой и приводящей в адскую бездну. Ересиарх Арий увлек в вечную гибель многое множество поверивших ему душ, ибо то, что он проповедовал, уже не было христианством. Вместо Вселюбящего Бога ариане поклонялись диавольскому призраку – бездушному «абсолюту» языческой философии. Живая спасительная вера выродилась у еретиков в мертвую схему монотеизма, сродни иудейскому.

Святая Церковь должна была срочно найти оружие против арианского зла, успевшего широко распространиться и пустить корни. Вот тогда у царственного апостола Константина родилась мысль, внушенная Самим Богом, очень простая и ясная. Если лжеучение грозит разлиться повсюду, значит вся Церковь должна противостать ему. Если Поместные Соборы не в силах справиться с ересью, значит нужен Собор Вселенский. Эта мысль не была каким-то новшеством, изобретенным благоверным императором, но опиралась на деяния святых апостолов Христовых. Вселенским был уже Иерусалимский Апостольский Собор 49 года, где святые апостолы – просветители разных народов сообща отвергли ветхозаветную обрядность ради торжества Божественной любви. Теперь преемники святых апостолов, святители разных народов, составляли Вселенский Собор для ниспровержения богохульной ереси и, подобно апостолам, имели право сказать о своих решениях: Так угодно Святому Духу и нам (Деян. 15, 28).

Вселенский Собор, получивший наименование Первого, был созван в городе Никее в 325 году. То был невиданный дотоле праздник встречи христиан со всех концов света. Прибыли священнослужители из таких мест, даже названия которых большинству были неведомы. В понятиях жителей империи, Рим обнимал собою весь мир: огромная империя была всемирной, вселенской. И казалось бы, кому, как не императору, поддерживать такое понятие – ведь очень лестно чувствовать себя всемирным самодержцем. Однако именно святой кесарь Константин преодолел эту узость имперского взгляда: это он озаботился приглашением святителей из стран, лежащих за пределами его державы, – в Соборе участвовали представители церквей Иверии (нынешняя Грузия), Боспорского Царства (Крым), Персии, Армении, Скифии (значит, скифы – древние предки славян – уже были христианами).

На Собор приехали славные исповедники имени Христова, которым во время гонений Максимиана палачи выкалывали глаза. Их святой император Константин встречал сам, с умилением целовал незрячие очи страстотерпцев. Явились на Собор и епископы-подвижники, святым житием достигшие прозорливости и дара чудотворений.

Смиренный император не дерзал выпячивать свою персону в столь высоком собрании. Себе он отводил незаметную роль организатора-хозяйственника, оплачивающего дорожные расходы и обеспечивающего конный транспорт святителям, а на самом Соборе – мирянина, имеющего только совещательный голос. Благоверный император пришел на Собор со скромно потупленным взором и стоял перед своим креслом, пока святители не пригласили его сесть. Отцам Собора он сказал: «Вы – епископы внутренних дел Церкви, я – епископ внешних ее дел».

Православные на Соборе составляли абсолютное большинство, ариан оказалась лишь ничтожная кучка. Но еретики вели себя дерзко, думая одержать победу с помощью краснобайства и учености. С презрением поглядывая на православных простецов, они разглагольствовали: как Единство Божества может совмещаться с Его Троичностью? Но вот встал со своего места простец из простецов, святитель Спиридон Тримифунтский. Он был неграмотный пастух, ставший епископом, и после этого не только окормлял церковную паству, но и продолжал пасти овечье стадо. Святитель Спиридон поднял с пола кирпич – и вдруг из кирпича взметнулся вверх огонь, излилась вниз вода, а в руке чудотворца осталась сухая глина. «Здесь три: огонь, вода, персть – а сам предмет един», – сказал он. Таково было свидетельство духоносного простеца о Пресвятой Троице, данное в неземной премудрости и силе.

Попытка виднейшего главаря ариан епископа Евсевия Никомидийского навязать Собору откровенное лжеучение вызвала бурю общего негодования. Но еретики еще надеялись обмануть Собор. Как вспоминал потом святитель Афанасий Великий, ариане перемигивались. Один из ученейших епископов – Евсевий Кесарийский, склонявшийся к арианству, предложил Собору принять в качестве вероопределения Крещальный символ – знакомое всем исповедание веры при Святом Крещении. В этом Символе было все правильно, истинно, свято, но он оставлял арианам лазейки для кривых толкований. И тут попросил слова равноапостольный Константин, чтобы внести свое скромное предложение мирянина – сделать к Крещальному символу маленькую добавку: «Сын Божий единосущен Отцу». Одно это слово – единосущен – вдребезги разбивало все ухищрения ариан, это слово было не обойти и не объехать их мудрованиями. Этим точнейшим и кратким определением святой Константин, не учившийся в богословских и философских школах, но вдохновленный Духом Святым, встал в ряд учителей Церкви. Собор единодушно принял предложение царственного апостола. К вероопределению, заграждавшему все пути арианского лукавства, Собор прибавил еще грозное постановление: «Говорящих, что было время, когда не было Сына, или что Он не был прежде рождения и произошел из несуществующего, или утверждающих, что Сын Божий из иной сущности, или создан, или изменяем – таковых анафематствует Вселенская Церковь».

Так была отбита первая атака диавола на учение Церкви о Пресвятой Троице.

Благоверный Константин применил свои меры только к самым отъявленным еретикам: Арий и с ним еще три епископа-арианина были удалены из их епархий за противление Вселенскому Собору. Через несколько лет все они прислали лицемерно-двусмысленные покаяния и исповедания веры, прося признать их православными. Святой император, всегда готовый прощать и миловать, содействовал их возвращению. Но Господь не попустил ересиарху Арию с торжеством войти в православный храм. В день своего приезда в Александрию злочестивец внезапно умер – его настигла смрадная, позорная смерть в отхожем месте.

(Время показало фальшь покаяний и исповеданий еретиков-ариан. Вскоре они начали интриговать: грязной клеветой добивались низложения православных епископов и продвигали на их места своих ставленников. Им сопутствовал успех, при арианствующем императоре Констанции II (правил 337–361) казалось, что они сумеют захватить и извратить всю Церковь. Но потом еретики захлебнулись в собственной лжи. Правое учение, утвержденное Первым Вселенским Собором, осталось незыблемым в веках).

Воинствующей Церкви Христовой предстояла долгая и упорная борьба с новыми, все более тонкими и коварными ересями. Но со времен равноапостольного Константина Великого против мутных волн лжи воздвигались Вселенские Соборы. Это сражение Церкви с волками в овечьих шкурах ради спасения человеческих душ длится и поныне. Но на семи Вселенских Соборах, как на семи столпах Премудрости Божией, утвердилась Святая Православная Церковь – и врата ада не одолеют ее (Мф. 16, 18).

Величие и значение Первого Вселенского Собора неизмеримо выше одной победы над арианством. Никейский Собор был чудом – зримо явленным чудом незримого Домостроительства Господня. Непостижимо, как за три века под пятою преследователей и палачей христианские общины, внешне разрозненные, разбросанные по всему миру, мало что знавшие друг о друге, сохранили единство учения, единство в совершении Таинств и Божественных служб. Тело Христово – Церковь – не покорялось огню и мечу, пространству и времени, но оставалось сплоченным воедино таинственными духовными связями. Единомыслие отцов Никейского Собора, святителей всех стран и народов, было явлением Духа Святого, укрепляющего Церковь Божию.

На Никейском Соборе вселенскость Церкви обрела земные формы – условия для свободного взаимообогащения христиан, роста в богопознании. Боговдохновенные мысли святых отцов, деяния духоносных подвижников благочестия стали общим достоянием. Сокровищница Священного Предания пополнялась и пополняется во все времена духовным опытом рода христианского. Напрасно клевещут новейшие еретики, будто Православная Церковь еще с древности замерла и остановилась в развитии. Нет, из века в век возрастает живое древо Церкви Христовой, и коренится оно не в мутных лужах ереси и безбожия, а в неисчерпаемых глубинах Божественного Откровения.

Под рукою святого царя Константина совершилось освобождение и зримое объединение Церкви. В империю, словно бы в гигантскую мрачную пещеру, хлынул свет Истины. При этом свете народы начали осознавать себя – не стаей, где человек человеку волк, и не стадом, толкущимся около кормушки, а любимыми созданиями Божиими, призванными к взаимной любви и вечной жизни. Такое осознание означало смертный приговор язычеству с его грубыми страстями и низменными вожделениями.

Так, неизмеримая заслуга царственного апостола Константина, епископа внешних дел Церкви, в том, что он вдохнул христианскую душу в тело Римской империи.

Воздвижение Креста

Святой Константин никогда не забывал, какому знамению и знамени обязан своими победами, миром и процветанием своей державы. Перед входом в покои императора был помещен его портрет: над головою – Крест, под ногами – низвергаемый в бездну дракон. Так благоверный Константин свидетельствовал, что только силою Креста Христова сумел победить силы зла.

За Крестом Господа Иисуса, явленным ему в видении у Мильвийского моста, святой Константин последовал с пламенной верой и любовью и нес свой крест борьбы за свободу и величие Церкви Божией, за просвещение народов, закосневших в языческом мраке. Крест Спасителя мира придавал благоверному императору силы, подавал ему благодатную помощь, от него черпал святой царь утешение и радость.

В душе благочестивого императора зрела мечта: отыскать тот самый Крест, на котором распялся за людей Господь Иисус. Однако себя он считал худшим из грешников и совершенно недостойным такого деяния: его руки были в крови, пролитой в военных походах и при казнях заговорщиков, среди которых были и самые близкие ему люди. Как с такими руками он мог отыскивать величайшую святыню?
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 >>