А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я Ё
A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
0 1 2 3 4 5 6 7 8 9
Выберите необходимое действие:
Меню
Свернуть
Скачать книгу Женевьева спасает Париж. Книга первая

Женевьева спасает Париж. Книга первая

Язык: Русский
Год издания: 2019 год
1 2 3 4 5 6 7 8 >>

Читать онлайн «Женевьева спасает Париж. Книга первая»

      Женевьева спасает Париж. Книга первая
Екатерина Нигматулина

Месье Матьяс возвращается в Париж после долгого сна в своем ящике букинистов, а Женевьева – после каникул у бабушки в Нормандии. Ни один из них не ожидает, во что им придется ввязаться в этом году. Встречи с волками, волшебными кастами города, белым какаду, повелителем чаек и друг с другом не может предсказать ни один из них. Удивительная история, которая началась 10 августа на набережной Конти, прямо напротив дома номер 13.

Женевьева спасает Париж

Книга первая

Екатерина Нигматулина

Редактор Людмила Лаврухина

Дизайнер обложки Алена Наливкина

© Екатерина Нигматулина, 2019

© Алена Наливкина, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-0050-1644-7 (т. 1)

ISBN 978-5-0050-1645-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Набережная Конти, тринадцать, стучащие ящики, и Марион никогда не опаздывает

На набережной Конти, прямо напротив дома номер тринадцать с большими деревянными воротами, послышался стук. Если бы кто-то из случайных прохожих, возвращавшихся под утро домой, проходил в этот момент вдоль реки, то вряд ли обратил бы на стук хоть какое-то внимание. А если бы все-таки обратил и не списал услышанное на галлюцинацию, то, остановившись, все равно ничего не увидел бы и, пожав плечами, прошел бы дальше. Такие звуки в присутствии случайных прохожих не повторяются, почти никогда не повторяются, если, конечно, Гийом опять не заснул за пультом управления хаотичного движения Парижа. Но набережная была пуста, за исключением пары дремлющих на лавочке кошек. Марион обещала, что возьмет Гийома на себя, а она всегда держит слово, даже в очень жаркую погоду.

Сена билась о каменные берега, тщетно пытаясь высвободиться не первую сотню лет. Ветер пинал пустую пластиковую бутылку по мощеной набережной в неизвестном направлении, а где-то вдалеке недовольно заворчали смертельно уставшие за век ставни. Город зевнул. Стук раздался снова, на этот раз громче и будто (нет-нет, верно, все же показалось) из большого зеленого ящика букинистов, висящего на набережной. Ящик, порядком загаженный пернатыми обитателями Парижа, был разрисован неразборчивыми знаками местных граффити, которые, если и имели какое-то секретное значение, то известное только лишь их импульсивному и, судя по отрывистым линиям, тревожному автору.

Было пусто и тепло. В Париже уже третью неделю не переставая палило медное прованское солнце, словно обмотанное шипованными раскаленными проводами, и лишь ночи, такие, как сейчас, бесшумные и одинокие, приносили облегчение и давали возможность набрать полные легкие остывшего воздуха и затаить дыхание еще на один день испепеляющей жары.

Стук послышался в третий раз.

Худая полосатая кошка с ободранным левым ухом, спящая рядом, чуть подняла голову, приоткрыла сонные глаза, зашипела и, показывая всем своим видом, как ей не хочется вставать, все-таки лениво поднялась, выгнула спину и пошла прочь. От стучащих ящиков вряд ли стоит ждать чего-то хорошего, тем более добропорядочным кошкам и тем более в августе. Вторая кошка, полностью белая, не сдвинулась с места лишь потому, что оглохла пару лет назад от злой шутки одного вроде бы не злого мальчика и ничего не слышала.

Дверца же ящика перестала стучать, немного приоткрылась и зависла в воздухе, будто кто-то, стоящий рядом, подхватил ее и придержал. Через мгновенье она поднялась еще немного, и из ящика показалась седая голова мужчины с кучерявыми волосами, в которых запутались клочки старых газет. Седая голова обернулась и прищурила и без того немного косящий левый глаз. Убедившись, что вокруг пусто, мужчина вырос из ящика и потянулся с таким удовольствием, что можно было подумать, будто пролежать в ящике ему пришлось добрых сто лет. Одет он был, честно говоря, престранно: черный длинный помятый плащ, когда-то белоснежная, а ныне пожелтевшая жилетка, блуза с жабо и цилиндр. На медных пуговицах на жилетке была изображена тонкая изящная ящерица, ползущая по шпаге, а на цилиндре толстым слоем лежала пыль.

Если бы кто-то увидел мужчину впервые, то запомнил бы, вероятно, и вовсе лишь его густые размашистые облачного цвета усы, давно не стриженную бороду и треснувшее пенсне на золотой цепочке, которое он аккуратно поправил на своем прямом и почти идеальном носу. Мужчина положил руки на край ящика и ловко спрыгнул на землю, огляделся еще раз и, увидев, что ящик весь загажен не только, как это обычно бывает, чайками и голубями, но еще и разрисован граффити, поморщился и покачал головой:

– Кошмар! Бордель! Варвары! Чаек в суп немедленно! Развел тут соглядатаев! Черт знает что с городом сделали!

Голос возмущающегося очень ему подходил. Вы наверняка замечали, как иногда человек существует отдельно от голоса, а голос от человека. Это недоразумение природы совершенно не относилось к выросшему из ящика господину: голос у него был глубокий, как колодец, кинув камень в который, получаешь в ответ осязаемую тишину и гулкий всплеск.

– Интересно, Фанни еще торгует у Нового моста и вернулся ли уже Жиффар? – вдруг сказал, отряхиваясь, господин.

Мужчину, а нам давно пора с ним познакомиться, звали месье Матьяс. Один его глаз, как мы уже успели заметить, немного косил, а от нависшего века и вовсе выглядел закрытым, второй смотрел, наоборот, слишком широко. Месье Матьяс был худощав и хорош собой. В такого типа щегольски одетых профессоров точных и не особо точных наук влюбляются обычно все романтичные барышни лет семнадцати или восемнадцати, как, впрочем, и любого другого, гораздо более серьезного, возраста. Сколько лет месье Матьясу, понять было сложно, да и сам он, похоже, не особо с этим определился: может около пятидесяти, а может, чуть меньше или, напротив, чуть большк. Возраст в человеческом мире – наименее достоверная характеристика чего бы то ни было.

– Ориентировка запаздывает, – пробурчал он. – В девятнадцатом веке все было гораздо быстрее.

Он нахмурился, но не надолго, густые пепельные брови тут же сами собой расправились, и он ухмыльнулся. На лавочке рядом со спящей кошкой сидела круглолицая девушка с улыбающимися без ее ведома глазами. Глаза, как и нос, часто живут на лице человека своей собственной жизнью: у кого-то они грустные, даже когда человек улыбается, у кого-то молодые, даже когда человек уже положительно стар, а у кого-то трех разных цветов одновременно.

Девушка держала в руках картонную коробку, на которой красовалась нарисованная темно-синей тушью лодка и точно такая же ящерица со шпагой, как на пуговицах месье Матьяса. Одета она была причудливо: голубое платье совсем не закрывало рук и едва доставало до колен (такие бывали у танцовщиц варьете, да у Коллетт, когда она вдруг решила играть в театре вместо того, чтобы писать свои романы), а невесомые туфли с тонкими, как ноги цапли, каблуками выглядели слишком ненадежно для прочной обуви. Обувь непременно должна быть прочной и желательно английской, это знает каждый уважающий себя месье. Девушка улыбалась и, совсем не думая, очевидно, о неверном выборе обувки, протягивала месье Матьясу коробку.

– Доброй ночи, месье Матьяс! Добро пожаловать в десятое августа две тысячи тринадцатого года. Я Марион, ваш личный менеджер, представляю Гильдию лодочников с 2011 года. Мы с вами уже немного общались. – Девушка улыбнулась и кивнула головой на открытый ящик, из которого появился месье Матьяс. – Это ваша ориентировка. Надеюсь, вам у нас понравится. Все прошло хорошо? Свидетелей не было? Наш пост контроля бессмертных переправил всех пешеходов и машины на соседние улицы, а Гийом сегодня все-таки не заснул, я специально дала ему вчера выходной, а перед сменой принесла ему три чашки крепкого американо. Ох, как же нам пришлось повозиться с парочкой итальянских туристов! Никак не хотели сворачивать с набережной! – Марион надула губы и вздохнула, но тут же прищурилась и добавила. – Но со мной соглашаются даже самые несговорчивые итальянцы!

Девушка округлила и без того круглые глаза, будто хотела придать своим словам еще больше веса.

– У вас тут соседка, – сказала она, гладя кошку, которая неохотно подняла голову, приоткрыла оказавшиеся неправдоподобно прозрачными глаза и заурчала. – Извините, месье Матьяс, но мне пора, у меня сегодня еще три возвращения. Мадам Крозет следующая, помните ее?

Месье Матьяс недовольно хмыкнул:

– Кто же не помнит эту старую брюзгу? Как так возможно, что она еще служит? Нельзя ли ее подержать еще пару десятков лет?

Девушка улыбнулась и покачала головой.

– Ну что вы, месье Матьяс! У нее, конечно, особенный характер, это приходится признать, но она бывает даже местами мила. Тем более вы знаете, как у нас строго с возвращениями. Никакой самодеятельности, все строго по бесконечному количеству официальных постановлений, разрешений и прочей французской бюрократии. – Она вздохнула и вновь улыбнулась. – Если будут вопросы, обращайтесь, я всегда на связи! Мадам Мор, будильщица, будет у вас каждое утро ровно в восемь семнадцать. Вам она понравится, осталась одна на весь Париж. Пунктуальна и не болтлива. Полагаю, вы таких любите. – Марион подмигнула. – А почтальоны теперь не поднимаются прямо до квартир, оставляют письма у консьержек, да и, честно говоря, это вымирающая нынче профессия.

– Вымирающая? Что вы такое говорите, мадмуазель? – удивился месье Матьяс. – Почтальоны – одна из базовых каст. Без них Париж будет пребывать в вечном отчаяние. Вы же знаете французов, чуть что, начинают возмущаться и впадать в депрессию.

– Да-да, я знаю, – вздохнула Марион. – Но сейчас никто не пишет бумажных писем, все перешли на электронные. Вжик, и готово. – Девушка быстро махнула в воздухе пухлой рукой.

– На какие? – не понял месье Матьяс.

Марион улыбнулась:

– Вы многое не узнаете в двадцать первом веке. Не переживайте, я написала вам подробную инструкцию. Но, если что, пришлите мне весточку, я обязательно устрою вам встречу с Гийомом, он у нас большой специалист по ликвидации технологической неосведомленности, когда не засыпает на работе. – Марион почему-то вдруг покраснела, но, опомнившись, продолжила: – Вам у нас понравится! Но не забывайте: первую неделю идет адаптация, нельзя ни с кем разговаривать, пока не пройдете ориентировку. Департамент по контролю работы бессмертных сейчас следит за этим ежедневно: слишком быстро все меняется.

Месье Матьяс буркнул, что это, конечно, настоящий бордель, кошмар и лучше бы он остался в своем ящике еще на восемьдесят восемь лет. Потом он спросил, кто все это допустил и потребовал организовать ему встречу с ответственными лицами Гильдии. Марион пообещала, что позже все устроит, и поведала, что у них теперь даже есть электронная приемная в приложении.

– Я вам его обязательно установлю, – уверила она. – Вы выразите все свои недовольства. Срок ответа на жалобы у нас сократился до недели вместо трех, как было раньше. Тем более, Гильдия лодочников с большим интересом относится к мнению бессмертных.

Месье Матьяс почти ничего из сказанного не понял, но ему так хотелось спать, что он решил не вступать в долгие разъяснения, как-нибудь сам разберется, и только спросил:

– Моя квартира свободна?

– Да, месье Матьяс. Все, как вы любите. Клодетт застелила вам белые простыни. Она у нас абсолютно незаменима в этом вопросе, ведет детальный учет предпочтений и привычек всех букинистов. Изучала историю в университете и прямо пищит от восторга, когда встречается с представителями бессмертных. Вы в современном мире уникальны: касты, к сожалению, теряют свою значимость, некоторые уже совсем исчезли, как фонарщики, например, или чистильщики обуви. Если бы не Виктор, вас, боюсь, тоже уже прикрыли бы.

Месье Матьяс выругался. Выругался он такими выражениями, которые нашему уважаемому читателю слышать лишний раз, пожалуй, не стоит, но представить, здесь мы возлагаем большие надежды на ваше воображение, для колорита было бы неплохо. Марион вновь засияла, было очевидно, что грусть никогда долго не задерживается на этом лице, и встала.

– Оставляю вас, – чирикнула она. – Поспите, завтра будет интересный день. Вы здесь многому удивитесь. И пейте побольше воды, у нас тут жуткая жара, многим старикам становится плохо.

Месье Матьяс хотел было возразить что-то по поводу стариков, но не успел. Девушка сделала глубокий реверанс и, повернувшись на своем осином каблучке, растворилась в парижской ночи так же легко и непонятно, как появилась. Откуда ни возьмись послышались голоса случайных прохожих: «Ой, как странно! Ведь только что все было перекрыто!» – а прямо по дороге пронеслись престранно выглядящие автомобили. Месье Матьяс вздрогнул от неожиданности, застыл на минуту, потом взял себя в руки, еще раз чертыхнулся в свои потерявшие форму усы, пошел прямо через дорогу и чуть не был сбит машиной, которая завизжала пронзительным писком и затормозила в полуметре от старика.

Месье Матьяс не растерялся, потряс кулаком красному то ли от испуга, то ли от гнева водителю в представляющем полное недоразумение головном уборе с козырьком и направился к массивным деревянным воротам, отделяющим дом и спокойствие от шума и суеты.

«Нужно поспать. Как же хочется лечь на настоящую кровать и растянуться. Я мечтал об этом добрых восемьдесят восемь лет. Наконец-то покой, свежий воздух и бесконечные разговоры на лавочке (вот еще неделя ожидания!). Я не говорил с парижанами уже почти век, а они хотят, чтобы я молчал неделю,» – подумал месье Матьяс, поднимаясь по винтовой лестнице, которая, слава богу, все точно так же скрипела, как и сто лет назад.

Если бы счастливый, мечтавший о спокойствии в этом неспокойном городе месье Матьяс знал, во что ему придется ввязаться в плавящемся тринадцатом году двадцать первого века, он, может, и отложил бы свое возвращение еще на сорок четыре года (такая возможность предоставлялась всем бессмертным, но, честно говоря, никто ею никогда не пользовался), однако провидением и предсказаниями, как придется вскоре убедиться Моррису Матьясу, занимались совсем другие службы, поэтому мысль о застеленной Клодетт белыми простынями кровати отчаянно радовала его.

Глава вторая. Женевьева охотится за пчелой, обедает и думает о том, как бы сбежать

По вязанной крючком салфетке ползла наглая жирная пчела. Жирная она была по понятным причинам своей значительной откормленности нектарами нормандских яблонь, а наглая – потому что Женевьева уже добрых полчаса пыталась заставить ее вылететь в окно, но все было напрасно. Пчела то останавливалась, то начинала быстро семенить острыми ножками, вертя туда-сюда головой, то, жужжа, подлетала к окну, но, будто передумав, возвращалась обратно на стол. Женевьева сидела, упершись подбородком на руки, и пристально следила за насекомым: что-то ей крайне не нравилось в этом пузатом мохнатом теле, все ближе и ближе подбирающемся к ней.

Пчела была слишком большая для обыкновенной пчелы. Женевьева отчетливо могла рассмотреть свое отражение в ее глазах, похожих на огромные фасолины. «Интересно, у всех пчел зеркальные глаза или только у этой?» – подумала девочка вслух. Пчела остановилась и неподвижно застыла, зацепившись лапками о салфетку. Женевьеве показалось, что она может рассмотреть каждый неестественно идеальный волосок на ее теле и с точностью до миллиметра нарисовать все изрытые коричневыми нитями прозрачные крылья. Девочка аккуратно, стараясь удерживать взгляд пчелы (было очевидно, что пчела, будто загипнотизированная, тоже на нее смотрит), протянула к ней руку. Пчела очнулась, энергично задвигала усиками и невозмутимо отползла назад, а когда Женевьева попыталась ее схватить, резко выкинув руку вперед, насекомое забило крыльями, зажужжало и ловко взлетело. Воздух заскрежетал, разбиваясь о тонкие невесомые крылья насекомого, и девочка поежилась. Где-то на барабанной перепонке неприятно зацарапало железом. Она зажала уши руками и зажмурилась: были звуки, которые она не могла терпеть с детства.

– Ну какая же ты мерзкая! – сказала вслух Женевьева, осторожно снимая когда-то белоснежную тряпичную кеду с ноги и занося ее над насекомым в угрожающем недвузначном жесте. Пчела замерла и обиженно, как бы говоря девочке: «Эх ты», посмотрела на девочку.

– Женевьева! Обедать! – послышался фарфоровый голос с первого этажа.

Женевьева вздрогнула, случайно пошатнула стол и спугнула свою жертву, которая, очнувшись, быстро ретировалась с места столь близкой, но не случившейся трагедии.

– Женевьева! Поспеши! Мы сегодня обедаем с месье Леруа, ты забыла? – повторил все тот же громкий, высокий голос снизу.

Девочка встала из-за стола, взглянула на себя в висящее над комодом зеркало в резной дубовой раме, показала сама себе язык, улыбнулась, сдвинула брови, громко вздохнула и неохотно поплелась в столовую. С бабушкой лучше было не спорить.

В большой светлой комнате с сапфирового цвета стенами и многочисленными картинами в массивных дубовых рамах уже был накрыт стол. С картин на Женевьеву смотрели прабабушки и прадедушки, двоюродные кузены и кузины, импозантные дамы и даже какой-то суровый король с черным мечом и клинообразной седой бородой. Рядом висели портрет дедушки в твидовом костюме с жилеткой и трубкой в руке и портрет самой Женевьевы. Бабушка в прошлом году, когда девочке исполнилось двенадцать, заставила ее позировать все два месяца летних каникул в глупом бархатном коралловом платье в пол, облокотив руку на каминную полку, нет-нет, Женевьева, не так, встань ровно. Платье худенькой Женевьеве с неизвестно откуда взявшимся высокомерным взглядом темных глаз очень шло. С платьями Жижи никогда не ошибалась. Честно говоря, Жижи вообще никогда не ошибалась. А вот с высокомерным взглядом, предназначавшимся всей затее рисования ее портрета, промохнулась сама Женевьева, теперь с картины она смотрела им на всех, кто приходил к Жижи в гости. Если честно, девочка, была б ее воля, запрятала бы всех этих многочисленных родственников и себя в первую очередь подальше на чердак, чтоб можно было спокойно пообедать в одиночестве, а то всегда рядом садился Веллингтон старший, или Веллингтон младший, или Веллингтон тот, который не Джон, но и не Роберт, а совсем даже двоюродный кузен. Женевьева не знала больше ни одного нормального человека, который мог до пятого колена вспомнить всех своих родственников с дедушкиной и бабушкиной сторон. Женевьева могла, но, конечно, никому никогда об этом не рассказывала. Попробуй расскажи такое в школе – точно примут за сумасшедшую.

У Жижи опоздание, особенно к ужину, особенно если ожидались гости, особенно если эти гости был месье Леруа, считалось первым и непростительным грехом. Вообще, смертных грехов Жижи де Буссак было очень много, но опоздание гордо возглавляло этот список. Опоздание в две минуты каралось суровым взглядом, в пять – вздохом, а если опаздываешь на пятнадцать минут, лучше было вообще не являться. «Пунктуальность так же важна для настоящей леди, как безупречно чистая обувь и хорошие манеры», – любила повторять Жижи.
1 2 3 4 5 6 7 8 >>
Новинки
Свернуть
Популярные книги
Свернуть